Новый ученик шутил дни напролёт, а после ужина брал гитару и пел. Всё это доставляло хозяйке несказанную радость. В мастерской же Мурильо работал, работал без устали. Поначалу он копировал религиозные сюжеты самого Мастера, поскольку заказов от церквей и монастырей поступало великое множество и дон Диего их выполнять не успевал. Со временем Мастер дал Мурильо больше воли, позволив просто работать возле себя и выбирать темы по своему усмотрению. Мастер что-то подправлял, советовал, а Бартоломе слушал и учился. Мастер снова начал приводить в дом натурщиков, чаще всего беспризорных ребятишек, которых хозяйка тут же вела на кухню и принималась угощать, или стариков, которых она непременно снабжала поношенной тёплой одеждой. Мастер писал с этих натурщиков разных знаменитых в истории людей, святых или праведников. Только в отличие от Мурильо, видевшего в каждом человеке Божий свет, Мастер интересовался именно личностью — тем, что отличает одного человека от другого. Он искал правду.
Признаюсь, что именно в те безмятежные, благостные дни, когда во главе стола сидела донья Хуана Миранда, когда Мастер работал в мастерской плечом к плечу с Бартоломе, когда Пакита приводила к нам в гости свою пухленькую кареглазую дочурку, я не удержался и снова обратился к своему грешному пристрастию, к живописи. Дукаты, пожалованные мне королём, я потратил на холсты и кисти, а краски, с Божьей помощью, попросту заимствовал в мастерской.
Я чуял, что дело наконец-то сдвинулось с места, что у меня что-то получается в этом тонком и трудном ремесле. Да и не мудрено! Ведь я столько лет наблюдал, как творит самый великий художник в мире, и трудился сам, хотя плоды моих трудов оставались для него невидимы. У Мурильо тоже стоило поучиться, хотя он работал в совсем иной манере, нежели Мастер, будучи по натуре человеком более мягким и сентиментальным. Я тщательно копировал их работы. Кроме того, я пытался самостоятельно изучать сочетания красок, светотень и законы перспективы. Все в нашем доме были при деле, все были счастливы, и никому не приходило в голову, что я, прямо у них под носом, занимаюсь чем-то недозволенным. Однако меня это угнетало, и более всего — что я обманываю Мастера.
Особенно тяжкие угрызения совести я испытывал в церкви. Я сопровождал туда Мурильо, а он ходил к мессе каждое утро. Искоса поглядывая на Бартоломе, когда он, закрыв глаза, мысленно говорил с Господом, я неустанно поражался сочетанию простоты и святости в этом округлом крестьянском лице. Сам же я, страшный грешник, никак не мог заставить себя раскаяться и получить отпущение грехов[29]. Ведь я не мог обещать, что не стану больше обманывать Мастера, красть у него краски и заниматься живописью. Желание рисовать пересиливало. Снедаемый чувством вины и стыда, я стоял на коленях и истово молился, но к причастию идти не смел. Мурильо, святая простота, даже стал обо мне беспокоиться.
— Хуан, дружище, — говорил он. — Сходи на исповедь[30], очисти душу. Тогда ты сможешь причаститься. Никакая земная радость не сравнится с радостью причастия!
Он не называл меня Хуанико, хотя так ко мне обращались все вокруг. Из уст Мастера, хозяйки и Пакиты это домашнее об-ращение звучало естественно, мне слышалась в нём любовь. Но в устах посторонних моё детское имя звучало пренебрежительно, как собачья кличка. Да что поделаешь? Я родился рабом, а раба не называют «сеньор Пареха». Каждый раз, когда чужой человек, прищёлкнув пальцами, кричал «Эй, Хуанико», я внутренне съёживался, но брал себя в руки и отзывался. Или, по возможности, прикидывался, будто не слышу. Бартоломе я полюбил, помимо прочего, за то, что он нашёл способ обращаться ко мне уважительно. Он называл меня Хуаном.
— Хуан, дружище, — сказал он однажды. — Позволь тебе как-то помочь! Только подскажи, как.
— Я подумаю, — пообещал я новому другу.
Я ломал голову, но придумать ничего не мог. Ну как говорить об этом с Мурильо? Во всём признаться? Я испытывал муки мученические. Ведь в любой момент я мог заболеть или погибнуть от несчастного случая — и что тогда? Тогда я приду на Высший суд со всеми своими грехами, без покаяния, без прощения. Разве можно так предстать перед Господом?
В те дни я как раз пытался изобразить Деву Марию. Да-да, ни много ни мало! Почему-то мне казалось очень важным изобразить на холсте юное нежное лицо Богородицы в момент, когда архангел, слетев к Ней с неба с благой вестью, произнёс: «Ты благословенна одна среди женщин!» Так она узнала, что станет Матерью Бога[31].
Натянув на раму добротный голландский холст, за который я выложил немало денег, я сделал угольный набросок: Мария стояла в полный рост, молитвенно сжав руки и потупив взор, с лицом очень серьезным, как и подобает юной девушке, только что узнавшей столь потрясающую новость. Тщательно, много часов я прорабатывал все пропорции и детали, готовясь писать красками.
И вот настала ответственная минута. У меня были наготове две кисти: совсем тоненькая, острая, из беличьей шерсти, и более широкая и жёсткая — для крупных мазков.
Я приступил к работе.