Коренастый, широкий в плечах, с круглым смуглым лицом, наш гость не имел в своих чертах ничего выдающегося, но красивые карие глаза, живые и чуть лукавые, излучали доброту. Кудрявые тёмно-каштановые волосы развевались на осеннем ветру, и длина их говорила не о желании хозяина как-то выделиться, а скорее о том, что услуги цирюльника ему не по карману. Под запылённой рубахой, на загорелой груди, виднелось распятие на чёрном кожаном шнурке.
— Ведите же меня, сеньор Пареха, — воскликнул он. — Мои глаза жаждут увидеть величайшего художника всех времён и народов.
Ещё никто в жизни не называл меня «сеньором». К рабам так обращаться не принято. Молодой человек либо не сообразил, с кем имеет дело, либо не разбирался в сословных различиях. Я промолчал. Ничего, скоро он поймёт, что к чему. Ведь все вокруг зовут меня Хуанико.
— Раз у вас с собой письма, Мастер вас примет сразу, — ободрил я гостя. — Следуйте за мной.
Молодой человек похлопал по своей суме, чтобы убедиться, что письма при нём, в целости и сохранности, и устремился за мной. Но тут же спохватился:
— А можно мы сперва напоим мула? Бедняга очень хочет пить.
Я сам отправился к колодцу и, пока доставал воду, размышлял о сеньоре Мурильо из города Севилья. Очень он мне понравился. Хорошо бы Мастер его принял.
После того как мул, старина Рата, сунул нос в ведро с водой, я раздобыл для него корм, а Бартоломе стреножил{39} мула в тенёчке под деревом и накинул на него лёгкое одеяло. Позаботившись о муле, гость выразил полную готовность следовать за мной в мастерскую.
В те дни Мастер приступил к своему давнему замыслу: он хотел написать несколько людей в одном помещении так, чтобы часть из них отображалась только в зеркалах. На этом, ещё самом начальном, этапе работы Мастер как раз расставлял по мастерской зеркала, проверял, в нужном ли месте они стоят, возвращался к мольберту, сверял пропорции отражений и делал пару штрихов углём. Мы застали его у мольберта: чем-то недовольный, он стирал очередной угольный набросок.
Подбежав к Мастеру, Бартоломе бухнулся на колени и прижался губами к его руке, не обращая внимания на почерневшую от угля тряпицу, которую дон Диего даже не успел отложить.
— Моё имя — Бартоломе Эстебан Мурильо, — проговорил он, и я заметил, что в глазах у него блеснули слёзы.
Мастер смотрел на стоящего перед ним на коленях взволнованного юношу совершенно бесстрастно.
— Вы испачкали лицо углём, — сказал наконец дон Диего. — Встаньте, пожалуйста. Стоять на коленях можно только перед королём. Да и руки мне целовать совершенно незачем. Что привело вас ко мне?
Враз онемевший Бартоломе поднялся и, достав из сумы два письма, вручил их Мастеру. Тот тщательно оттёр уголь с рук и присел у окна в кресло.
— Приятно получить весточку от старых друзей, — произнёс он, прочитав письма. — Значит, вы художник? Так, Мурильо?
Истово и бесхитростно перекрестившись, Бартоломе ответил:
— Всё в руках Бога. С Божьей помощью у меня случаются удачные работы. Но мне следует многому научиться, и я очень хотел бы учиться у вас.
— Вы привезли свои работы?
— Разумеется!
Молодой человек мгновенно подхватился и побежал во дворик, к оставленным возле мула пожиткам. Через несколько минут он вернулся со свёрнутыми в рулон холстами. Интуитивно определив лучшее место, где свет из окон будет падать на картины самым выгодным образом, он развернул их одну за одной.
Мастер рассматривал их долго, молча.
— Вы пишете святых и ангелов, — начал он по обыкновению серьезно, даже суховато. — Но моделями вам служат простые, живые люди. Верно?
Бартоломе приблизился.
— В каждом из нас живёт Бог, — принялся горячо объяснять он. — Когда я пишу лик святого, я нахожу святость в любом, самом простом лице. Да чего искать? Она там есть! А для ангелов я беру маленьких детей. Они же сущие ангелы. Большой разницы нет.
Он говорил, а Мастер всматривался в его лицо. Вдруг губы Мастера дрогнули: их тронула столь редкая для него улыбка. И её отблески-искорки зажглись в его глубоко посаженных глазах.
— Хуанико, помоги Мурильо поднять наверх вещи. Он будет жить в комнатке рядом с твоей.
— Маэстро! — воскликнул Бартоломе и шагнул вперёд, точно хотел снова поцеловать его руку. Но Мастер предусмотрительно спрятал её за спину и громко рассмеялся.
— Ну-ну, Мурильо! Спокойнее. А то ещё возомню о себе невесть что.
— Простите, маэстро, простите!
Мурильо поселился у нас, и в нашей тихой мастерской снова зазвучали песни и смех. В дом вернулось веселье.