Он обвиняет ее. Даже теперь! Он. Лжец. Гусь. Муж, чья неверность стала притчей во языцех. Она чувствует, как ожесточается, и, ожесточаясь, ощущает свою власть над ним. И Сверкер тоже ее ощущает. Он бледнеет, она видит, как краска буквально сбегает с его лица. Боишься, думает она. Сверкер Сундин на самом деле меня боится. Имеет все основания. Я могла бы убить его всего несколькими словами, перерезать горло единственной репликой…
Но она этого не делает. Даже не собирается. А взамен отвечает:
— Как у тебя все просто.
Сверкер молчит. Язык чешется уязвить его побольнее, Мэри даже кашляет, но это не помогает.
— Ты ставишь мне в вину то, о чем я, по-твоему, думала. Но ты ведь не знаешь, о чем я думаю. А я тебя ведь не убила и не бросила.
— А теперь решила бросить.
— Да. Теперь решила бросить.
— Почему именно теперь? — спрашивает Сверкер. — Из-за этих газет?
Мэри сидит молча. Обдумывает вопрос.
— Нет, — отвечает она наконец. — Потому, что я поняла, что не могу простить.
Сверкер переводит дух.
— Разве я недостаточно наказан?
От возмущения Мэри качнулась на стуле, но совладала с собой. Нельзя упрекать человека в том, чего он не понимает.
— Так ты, стало быть, наказан?
Его голос опять делается пронзительным и жалобным.
— Еще бы!
— А раз ты наказан, значит, я должна тебя простить? Все квиты и в расчете?
Он не отвечает, лишь морщится. Мэри не удерживается:
— Так твой сломанный хребет означает не то, что тебя выкинули из окна. Это, оказывается, наказание. Так кто же наказывает тебя? Бог? Ты никогда не верил в Бога.
— Нет, но…
— Григирийский сутенер? А за что он тебя наказал? Ты что, хотел смыться, не заплатив?
Сверкер всхлипывает.
— Не знаю, не помню…
— Ведь это же не сама эта девочка сделала? А?
Она слышит собственный голос, резкий и жесткий, как на правительственных дебатах, и умолкает. Она всегда заходила в дебатах слишком далеко. Уничтожать соперника! Нет, она не хочет уничтожить Сверкера. Вернее, хочет, но не позволит себе.
Теперь его голос звучит невнятно.
— Не знаю, что произошло. Я не помню.
— Но ты помнишь, что пошел за ней?
Он, поколебавшись, кивает. Мэри выдыхает с облегчением.
— Я только это хотела знать.
И снова оба умолкли. Дождь шелестит по оконному стеклу.
— Я пыталась понять, — вновь заговаривает Мэри. — Но так и не поняла.
Она на него не смотрит. Голос у Сверкера усталый. Обреченный.
— Тут нечего понимать.
— Что ты думал?
— Я не думал.
Мэри кивает. Не думал. Конечно же. Это единственное разумное объяснение. Она поднимается.
— Не уходи, — говорит Сверкер.
Я задерживаю дыхание. Не останется же она, в самом деле? Она мгновение колеблется, потом наклоняется над ним и кладет руку на его руку.
— Мне пора.
Сверкер смаргивает.
— Почему ты оставила меня в живых?
На этот вопрос есть множество ответов, и все они проносятся сейчас в ее голове. Потому что струсила. Потому что испугалась стыда и наказания. Потому что каждая клеточка ее тела знала, что у нее столько же прав убить его, как у него — купить человека. Потому что любила его и знала, что будет любить всегда. Но ничего из этого она не говорит, ничего из этого она не в силах сказать. А только пожимает плечами.
— Не знаю.
Она выпрямляется. Мгновение они глядят друг на друга, а потом Сверкер откидывается на подголовник и отводит взгляд.
Мэри слышит стук собственных каблуков по полу, пока идет к двери.
Трогаюсь с места и потихоньку еду по узкой лесной дороге, больно закусив губу, пытаясь убедиться в том, что действительно существую. Не получается. Смотрю и не могу оторваться, как Мэри застегивает куртку, стоя в холле, я должна видеть, как она взглянет в зеркало, прежде чем открыть дверь, видеть, как она закроет ее за собой и в самом деле спустится с крыльца.
Она спускается.
Сгребает в горсть связку ключей в кармане, пока идет к гаражу, кончиками пальцев щупает их и перебирает и находит нужный ключ как раз у гаражных ворот. Тут же открывает их и включает свет. Там две машины — инвалидный фургон и красный «пассат». Ее автомобиль. Ее собственный, которым она не пользовалась много месяцев. Однако заводится он немедленно, едва она поворачивает ключ, и мужской голос в радиоприемнике начинает говорить с середины фразы. Мэри дает задний ход и осторожно выезжает из гаража.
А я уже выехала на асфальт и дальше на шоссе. Переключаюсь на третью скорость и выжимаю педаль до упора.
Удивительно, как трудно в Несшё найти, где припарковаться: вроде бы маленький городок, но машины везде. Суббота. Все отправились за покупками. Приходится покружить, прежде чем нахожу пустой прямоугольник на Мариегатан, прямо перед большой церковью. В Несшё церкви и молельные дома в каждом переулке. Но жители Несшё чтят не только Бога, они всегда истово воздавали дань Маммоне. И теперь то же самое, я убеждаюсь в этом, выходя из машины и осматриваясь. Людей почти не видно, но вдоль тротуаров — строй новеньких сверкающих автомобилей. Моя «тойота» на их фоне кажется грязноватой. Осматриваю свою куртку. И она тоже грязная? Достаточно ли у меня опрятный и ухоженный вид, чтобы ходить среди опрятных и ухоженных обитателей Несшё солнечным субботним утром?
