Был праздник Святого Иоанна, покровителя Флоренции. В этот день все жители окрестных поселков съезжаются в город: поглазеть на знатных синьоров, полюбоваться великолепием виллы Кареджи, попробовать все сласти, выставленные для народа самим Лоренцо Медичи. Урсула и Томазо тоже приехали. Вдоволь натолкавшись в толпе, наподдав локтями всем неуступчивым гражданам и получив свою порцию тычков, они решили наконец выдвигаться домой, присоединившись к группе крестьян и каменотесов. Брат и сестра подошли вовремя. Свободных мест в повозках почти не осталось, и люди, которым посчастливилось вовремя забраться внутрь, стали кричать, чтобы они поторапливались. Урсулу подсадили. Томазо поставил ногу на перекладину и готовился запрыгнуть внутрь. В ту же секунду его охватил жар, нога дернулась на подножке. Он услышал смех, свободный, чистый и звенящий. Кто-то из мужчин недовольно окликнул его, веля не мешкать. Томазо забрался вовнутрь. Люди сидели скученно, как попало. Стало неуютно от вынужденного близкого соседства с большим количеством чужих глаз. Парень изо всех сил старался никого не замечать.
– Садитесь, же, – прозвучал совсем рядом голос.
Он узнал его. Томазо поднял взгляд против собственной воли. Перед ним сидела женщина, очевидно, если судить по выговору, приехавшая с юга, на коленях ее устроилась маленькая девочка, очень на нее похожая. Томазо уставился на красавицу, рискнувшую с ним заговорить.
– Садитесь, садитесь, – повторила между тем женщина, видя его нерешительность.
– А вы меня не боитесь? – спросил Томазо.
Женщина запрокинула голову и засмеялась, а потом протянула ему руку, и он, схватив ее, тут же устроился рядом. Не отпуская его руки, красавица притянула его к себе и спросила, глядя ему прямо в глаза:
– А вы меня?
Томазо на мгновение оказался совсем близко к ее рту, только что произнесшему эти слова, к ее загорелой шее и распахнутому от жары корсажу, за которым виднелись налитые, упругие, как два зрелых яблока, груди. И в эту секунду внутри у него словно опустились все засовы, стало очень легко, просто и воздушно-приятно. Томазо запрокинул голову и расхохотался в ответ.
Мона Барбара вошла в дом хозяйкой, и Урсула, чтобы не мешать молодым жить своей семьей, решила уехать во Флоренцию, несмотря на уговоры брата остаться. Во Флоренции она поступила нянькой в дом подеста Лодовико Буонарроти Симони, когда у того родился старший сын Леонардо.
Все Сеттиньяно гудело, без конца обсуждая последнюю новость: новорожденный сын подеста Буонарроти будет выкормлен в доме скарпеллино Томазо вместе с его новорожденным сыном Джулио. Это был беспрецедентный случай. Обычно благородные синьоры брали кормилицу себе в дом. Ничто так не влияет на репутацию человека, как оказанное ему доверие людей, находящихся на верхних ступенях социальной лестницы.
Урсула торжественно передала маленького Микеланджело Буонарроти в руки Томазо. Народу собралось как на церковный праздник. Урсула торжественно и четко произнесла слова, которые давно вертелись на кончике языка:
– Возьми и сохрани ребенка самого подеста. Отдаю это дитя лично в твои руки, ибо в твоем доме он получит сполна ласки, доброты и тепла. Здесь ему бояться нечего.
Артистически закончив свою речь, Урсула поцеловала брата, а затем Микеланджело. Лодовико и Томазо вошли в дом, чтобы обсудить детали. Барбара выслушивала тем временем короткую, но уже насыщенную драматизмом историю мальчика, который должен был стать ей вторым сыном.
После отъезда гостей Барбара и Томазо еще долго обсуждали неожиданный поворот в своей жизни. Конечно, разговоров в поселке и далеко за его пределами хватит не на один год, но не это главное. Им предстояло полюбить неродного ребенка. Смогут ли они?
Жизнь Томазо и Барбары коренным образом переменилась. Теперь в среде скарпеллино считалось неприличным не упомянуть в разговоре о своем, пусть даже поверхностном знакомстве с их семейством. Супругов приглашали в гости, с ними советовались. Мона Барбара стала образцом для подражания в вопросах материнства, малыш Микеланджело – всеобщим любимцем.
После первой кормежки он так широко улыбнулся Барбаре, что это ее даже позабавило, а после того, как она хотела уложить его в кроватку, рядом с более спокойным и постоянно спящим Джулио, Микеланджело залился таким диким ревом, что Томазо, находящийся вне дома, влетел внутрь как ошпаренный. Никакие уговоры, никакие колыбельные не действовали на Микеланджело. Он категорически отказывался засыпать в кроватке. Взяв ребенка на руки и приложив к своей груди, Барбара почувствовала, что мальчик опять зачмокал губами и буквально через минуту совершенно спокойно заснул, прижав к ней свое личико.
– Я стану ему матерью, Томазо, – сказала она уверенно мужу.
– Я знаю, – ответил тот, улыбнувшись.
