Незадолго до полудня, когда колокола оглушительно звенели, я прошла под огромным удивительным куполом и опустилась на колени недалеко от высокого алтаря, вырезанного из темной древесины и расписанного золотом.
Я тихо произносила молитвы вместе с остальными, запинаясь на словах, знакомых мне с детства; в нужных местах я вставала, крестилась, потом вновь опускалась на колени. Прихожан было мало, так как большинство из них теперь предпочитали церковь Сан-Марко с ее знаменитым настоятелем или Сан-Лоренцо, где он часто читал проповеди.
Как только служба закончилась, я поднялась и быстро прошла к главной ризнице, к той самой комнате, где молодой Лоренцо нашел укрытие в утро убийства его брата. Обитые бронзой высокие двери оказались такими тяжелыми, что, когда я попыталась их открыть, едва сдвинулись с места.
Когда я предприняла вторую попытку, то услышала позади себя шаги и обернулась. Двое священников — один молодой, второй седовласый старик — приблизились к ризнице, неся в руках золотой потир и хрустальный кувшин с водой для разбавления вина.
— Вы ищете совета священника, мадонна? — сдержанно поинтересовался старик.
Женщине не пристало отираться возле ризницы, но так как по моему виду сразу было ясно, что я не простолюдинка, он держался вежливо.
Мне пришлось прокашляться, прежде чем я сумела хоть что-то произнести.
— Мне велел прийти сюда Джан Джакомо.
— Кто-кто? — Он нахмурился, что-то заподозрив.
— Джан Джакомо, — повторила я. — Он говорил, что вы поймете.
Священник покачал головой и быстро переглянулся со своим напарником.
— Простите, мадонна, но я ничего не понимаю. С какой стати кому-то направлять вас в ризницу?
— Джан Джакомо, — сказала я громче. — Возможно, найдется другой священник, который сумеет мне помочь…
Теперь оба священника нахмурились.
— Мы никого не знаем с таким именем, — решительно заявил старик. — Простите, мадонна, но мы должны заняться делом. — Он толкнул тяжелую дверь свободной рукой, пропустил своего молодого помощника, затем вошел сам и прикрыл дверь прямо у меня перед носом.
Я принялась вышагивать перед ризницей, надеясь, что мимо пройдет какой-то другой священник. Неужели никто не был предупрежден? Или Пьеро уже пойман? У Леонардо ведь не было причин заманивать меня в ловушку…
Скоро оба священника вновь вышли из ризницы и увидели, что я никуда не ушла.
— Ступайте домой! — сердито велел мне юноша. — Ступайте домой к своему мужу!
— Как некрасиво, мадонна, — с укором произнес старик. — Зачем вы пришли сюда и расспрашиваете о каком-то мужчине? Кто вас сопровождает?
Только теперь мне пришло в голову, что со стороны можно было подумать, будто Джан Джакомо — мой любовник, с которым я ищу свидания. В эти дни, когда правил Савонарола, обвинение в прелюбодеянии было таким же опасным, как моя истинная миссия. Я извинилась и поспешила покинуть церковь.
Я ехала домой, сердитая и испуганная. Леонардо только что сделал из меня дуру, и я понятия не имела почему.
Вернувшись домой, я сразу прошла в детскую и взяла Маттео на руки. Мне не хотелось видеть Дзалумму, которая принялась бы выразительно глядеть на меня, ожидая рассказа, а я в таком состоянии могла бы разговориться. Я отпустила кормилицу и начала укачивать сынишку. Маттео протянул ручку и, вцепившись мне в волосы, очень больно дернул — только тогда я позволила себе немножко поплакать.
До этой минуты я даже не сознавала, как сильно мне хочется совершить что-то в память о Джулиано. После его смерти я была вынуждена хранить о нем молчание, вести себя так, словно никогда и не выходила за него. А теперь все мои надежды были обращены в дурацкую шутку.
Я пробыла наедине с сыном почти целый час, потом в дверях тихо появилась Дзалумма.
— Вы, наверное, проголодались, — ласково произнесла она.
Я покачала головой. Она повернулась, чтобы уйти, затем остановилась и бросила взгляд за дверь — не стоит ли кто в коридоре.
— Кто-то оставил письмо, — быстро сказала она. На столике возле вашей кровати. Елена или Изабелла обязательно на него наткнутся.
Я, не сказав ни слова, передала ей на руки ребенка, прошла к себе и закрыла за собой дверь.
Белейший лист бумаги, аккуратно обрезанные края и, как я догадалась, еще не развернув его, совершенно чистый.
Утро в тот день выдалось холодное, а потому в моем камине все еще догорал слабый огонек. Я поднесла листок к самому пламени и присела на корточки, чтобы прочесть бледно-коричневые буквы, по мере того как они проявлялись:
Я швырнула листок в огонь и смотрела на него до тех пор, пока он не сгорел.
Дзалумме я ничего не сказала. На следующий день я отправилась в церковь Пресвятой Аннунциаты.
На этот раз, когда дьявол и монах в одном лице по имени Салаи подошел ко мне, я бросила на него злобный взгляд. Когда мы сели в фургон, он завязал мне глаза и прошептал:
— Теперь это действительно только для вашего блага, монна.
