Я, Мона Лиза полностью

Тогда я позволила усадить себя на стул, сложить мне руки, развернуть мою голову и торс под нужным углом легкими умелыми прикосновениями. Удовлетворенный результатом, Леонардо вернулся к мольберту и сразу почему-то нахмурился.

— Слишком темно, — художник. — Я не очень люблю яркий свет, он лишает линии мягкости, но сейчас мы должны…

Он шагнул к окну и, потянув за веревку, поднял холст до конца. Как только уровень освещенности устроил его, он поинтересовался, не могу ли я распустить волосы, ибо он не совсем уверен, что помнит, как они выглядели раньше — но, взглянув на меня, сразу умолк. Представляю себе, что подумал бы Клаудио, если бы я вернулась из церкви с растрепанными волосами.

Наконец он взял в руки кисть. Я долго просидела, сохраняя неподвижность и прислушиваясь к шороху влажного меха, прикасавшегося к сухой штукатурке, и старалась при этом не ерзать, не шевелиться даже для того, чтобы почесать нос. Леонардо был сосредоточен и непроницаем, занят только работой. Он рассматривал мое лицо, каждую черточку, каждый изгиб, каждую тень, но при этом не видел меня. В конце концов, я спросила:

— Это для Пьеро? Вы ему подарите портрет? — Он вскинул бровь, но не позволил себе отвлечься от работы.

— Я пока не уверен, кому подарю. Скорее всего, вообще никому.

Услышав это, я нахмурилась, а он тут же тихо пожурил меня:

— Нет, нет… Теперь только улыбайтесь. Думайте о приятном.

— О чем? Ничего приятного в моей жизни не осталось.

Он оторвался от рисунка, и в его светлых глазах промелькнуло легкое удивление.

— У вас есть сын. Разве этого недостаточно? — Я смущенно усмехнулась.

— Более чем достаточно.

— Отлично. А еще у вас остались воспоминания о Джулиано, я прав?

Я кивнула.

— Тогда представьте…— В его голосе послышалась легкая грусть. — Представьте, что вы снова с Джулиано, — произнес он с такой задумчивостью, что мне показалось, будто он обращается не только ко мне, но и к себе самому. — Представьте, что вы знакомите Джулиано с его сыном.

Я представила это, и печаль рассеялась. Я почувствовала, как черты моего лица расслабились, но так и не смогла по-настоящему улыбнуться.

Я ушла из мастерской, горя желанием сделать все, что в моих силах, для возвращения Пьеро, но прошло много дней после встречи с Леонардо, а мои ночные обыски ни к чему не привели: старое письмо исчезло из стола Франческо, но на его месте не появилось нового.

Однако на седьмую ночь я обнаружила послание, сложенное втрое, со сломанной черной восковой печатью. Дрожащими руками я развернула листок и прочла:

«Пьеро связался с Вирджинесом Орсини, своим кузеном, военным из Неаполя. Видимо, тот собирает войска, якобы в ответ на просьбу Папы Александра защитить пизанцев от возвращения короля Карла. Но кто может сказать, что как только войско будет собрано, оно не повернет на Флоренцию совершенно с другой целью?

Кардинал Джованни, разумеется, поддерживает дело брата. Папа прислушивается к нему, но и ко мне тоже. Его святейшество, между прочим, написал бреве, которое вскоре будет доставлено в синьорию. Он пригрозил королю Карлу отлучением, если тот со своей армией не покинет Италию, а еще он тем же самым пригрозил Флоренции, если она и впредь будет поддерживать Карла. Он также приказал пророку прекратить читать проповеди.

Не обращайте внимания на последнее, а лучше доверьтесь мне. Более того, наш пророк должен удвоить свой пыл, особенно в речах против Медичи. Я сделаю так, что его святейшество ослабит свою позицию. Что касается Карла — будет лучше, если монах начнет отдаляться от него.

Я написал Лодовико. Ему нельзя доверять, но, возможно, нам придется обратиться к нему и просить помочь людьми, если Пьеро решит предпринять попытку вернуть себе город в ближайшем будущем.