Великие перед лицом истории, просто большие по рангу, средние по званиям и должностям — командиры были и остаются людьми приметными, обладающими особым складом характера и души, верные делу, которому служат, всегда готовые на подвиг, славу и смерть, и потому достойные героических симфоний и маршей.
Увы, не дано мне писать музыку для армейских золотых труб. И потому так нестерпимо захотелось обычную прозу назвать как можно более музыкально и посвятить командирам.
Слушайте все!
Это вам, командира, пение золотых труб воинской славы!
Это реквием тем, кого не осталось в живых.
Это напоминание о тех, кто позорил боевые знамена своим самодурством, корыстолюбием, стяжательством, готовностью потерять собственную честь и совесть, лишь бы выслужится перед очередным вождем, заслужить на золотой погон новую шайбу, по размерам большую, нежели носил до того…
Несокрушимая и легендарная была всякой — светлой и темной, справедливой и мстящей, созидательной и разрушающей. Она была такой, какими были ее начальники и командиры. Иначе и быть не могло.
Образы полководцев, какими их представляют большинство из нас, в значительной степени сложились под влиянием кинохроники.
Вот маршал (фамилия может быть любой), склонившись над картой, изучает обстановку.
Вот он в окопе с биноклем в руках наблюдает за продвижением войск.
Вот он ведет разговор по телефону, дает указания, определяющие судьбу и исход сражения.
Вот маршал принимает парад, в нарядном мундире, при всех орденах и регалиях.
Но маршалы — люди. Только какие? Понять и оценить их характеры, широту ума, интересов порой позволяют незначительные житейские эпизоды, которых, к сожалению, не могло подсмотреть кино.
Однажды я спросил Маршала Советского Союза Баграмяна: «Иван Христофорович, какую черту в характере Георгия Константиновича Жукова вы бы назвали главной?»
Баграмян задумался.
— Трудно сложного человека обозначить одной чертой, — сказал он. — Но я считаю, для Жукова это была внезапность.
Определение казалось предельно четким, но тем не менее требовало раскрытия.
— Внезапность, — пояснил Баграмян, — в моем понимании неожиданность, непредсказуемость. Обычно можно угадать, как человек поведет себя в той или иной ситуации. А вот Жукова предсказать было трудно. Считаю, что знал его хорошо. Знал много лет. Многим обязан Георгию Константиновичу. Были с ним на «ты». И все же не переставал удивляться его внезапности. Вот такой случай. Звание Маршала Советского Союза мне присвоили в 1955 году. Узнал об этом так: звонит Жуков и говорит: «Поздравляю, Иван Христофорович, с присвоением звания…» Не стану объяснять, как это меня обрадовало. Горло перехватило, голос дрогнул. Говорю: «Сердечное спасибо, Георгий Константинович. От всей души». Жуков выслушал, потом заметил строго: «Товарищ маршал, министру обороны нужно отвечать по уставу: „Служу Советскому Союзу!“ Отрубил и повесил трубку.
Теперь представь, что я ответил ему именно так. Уверен, он бы сказал: «Сухим ты стал человеком, Иван Христофорович. И поблагодарить от души не хочешь". Вот таков он и был — внезапный. Последнее слово всегда оставалось за ним.
В редакции газеты «Красная Звезда» открывали мемориальную доску в честь журналистов-фронтовиков, погибших в годы войны. Съехались именитые гости. Они толпились в вестибюле, ожидая начала церемонии, когда в дверях появился припоздавший маршал А.И. Еременко. Войдя внутрь, он огляделся и увидел седого старика, который стоял на ступенях лестницы рядом с редакционным начальством.
— Кто такой? — спросил маршал, сопровождавшего его сотрудника редакции.
— Илья Эренбург, — пояснили ему.
Рассекая толпу ледоколом, Еременко проследовал к престарелому писателю, чье имя гремело в годы войны.
Подошел, распахнул широко руки, обхватил Эренбурга, стиснул в объятиях:
— Илья, сколько лет, сколько зим! Рад тебя видеть!
Осчастливил общением и тут же отошел, заметив кого-то другого, с кем захотел поздороваться.
Эренбург повернулся к стоявшему рядом с ним корреспонденту «Красной звезды» Дейгену:
— Слушай, Исаак, что это за хер мне только что чуть не переломал кости?
Во время знаменитого Карибского кризиса, который чуть не поставил мир перед возможностью начала ядерной войны, один из крупных военачальников, сильно нервничавший из-за неясности обстановки, спросил министра обороны маршала Родиона Малиновского:
— Что нам делать?
— Штопайте перчатки, — ответил маршал, оставив в недоумении тех, кто слышал разговор.
Позже я выяснил, что имел в виду маршал. В годы первой мировой войны на Малиновского произвел неизгладимое впечатление спокойствием, которое с особой силой проявлялось в сложной обстановке, его ротный командир. Когда немцы открывали ураганный артиллерийский огонь по русским позициям, ротный садился в окопе, доставал старенькие перчатки и сосредоточенно штопал дырки. Кончался обстрел, и офицер откладывал штопку. Что делать, если немцы пойдут в атаку он прекрасно знал.
