Я не искала, не обыскивала его карманы, мне бы и в голову не пришло, ты же знаешь, папа, никогда! Просто – все так просто! – я подняла с пола его джинсы, и из кармана выпала записка, я прочитала, чтобы узнать, выбросить или отдать ему, между нами никогда не было секретов… В записке было: «Вспомни, что ты мне говорил, и повтори вслух и про себя. Целую, Беата». Возможно, я полная дура, но я и тут ничего не заподозрила, просто удивилась. Отдала Глебу записку, он скомкал записку и сказал, что это записка секретарши со списком дел на завтра. Он солгал мне! Я могла бы промолчать, последить за ним, ну, что там еще делают жены… но я же доверяла ему, как будто мы один человек, мне даже в голову не пришло, что это что-то… ну, понимаешь, про измену. Я улыбнулась: «Там же написано “целую”». Глеб сказал: «Это секретарша шутит, она всем так пишет». Он солгал мне еще раз.
Я спросила: «Почему ты солгал, есть ли у тебя к Беате какие-то чувства, есть ли секс», он ответил: «Нет». Но откуда мне знать, что это правда? Почему он солгал?.. У него нет объяснения, у меня нет и у тебя тоже нет.
Папа, как стыдно говорить об этом. Я закричала: «Ты лжешь, это записка от Беаты!» Глеб сказал, что он встречается с ней «по делам», она помогает ему освоиться в фирме.
Знаешь, сколько раз он встречался с ней «по делам» за три недели, что работает в этой фирме? Он сказал мне: «Не знаю, тридцать, может быть, больше».
Тридцать! Тридцать встреч, о которых я не знала! Тридцать раз он не нашел времени сказать мне, что они виделись! Знаешь, сколько раз я сказала Глебу: «Беата во всем разбирается, а я нет, но почему ты мне не говорил, что вы встречались?!» Пошлость этого разговора – вот самое оскорбительное. Не для меня оскорбительное, а для нашей любви.
Вот смотри, папа, главное, отчего мне больно: я всегда думала, что у других бывают измены, сложные периоды брака, подъемы и спады, а у нас нет, наша любовь особенная, он – это я, а я – это он, на всю жизнь, как небо, как воздух. Ты понимаешь, папа? А оказалось, что мы – как все: «я ему прискучила», или «сейчас ему нужна другая женщина», или «все мужчины полигамны», или «всякое бывает». Я думала, что с нами такого не может быть… Ты скажешь, папа, – это ведь
Что ты говоришь, папа? Что ты любишь меня? Что только ты любишь меня так, что это твоя любовь ко мне – как небо, как воздух? Что все остальные могут выбросить меня на свалку, предать? Я люблю Глеба раз и навсегда, и я думала, что Глеб любит меня так же! Что ты говоришь, папа? Что ведь это
Но, папа! Ведь у нас не просто брак, как у всех. Если бы мы просто встретились, поженились… Я сбежала к нему в свадебном платье! Я была послушная девочка, я ни разу не ослушалась вас с мамой, сбежать в свадебном платье было для меня как мир перевернуть!
Пойми меня, пойми! Для меня это не «измена». Это как если бы у меня было что-то драгоценное, драгоценная чашка тонкого фарфора, на которую я дышать боюсь, и только любуюсь, а теперь ее выбросили, и все, нет ее больше, нет моей драгоценной чашки… Господи, какая пошлость этот мой вопрос «а у вас был секс?».
Может быть, мне нужно было молчать, папа? Молчать, хранить свою драгоценную чашку… А я сама нарушила волшебство. Но я думала, он скажет так, чтобы я поверила, что ничего не было, не могло быть.
Было или не было? Было или не было? Я каждую минуту задаю себе этот вопрос, привожу аргументы и каждый раз решаю по-разному. Понимаю: точно было. Или: точно не было.
Ну, хорошо, я буду рассуждать логически. Как может не быть секса между двумя молодыми красивыми людьми? Наверное, мне надо признать, что секс был, и как-то с этим жить.
Но, может быть, все-таки нет?
Ты спрашиваешь, почему я придаю такое большое значение сексу. Потому что это самая большая близость между людьми. Ты говоришь – может быть, для него это ничего не значило. Но я ведь знаю, каким он может быть нежным. Если он ее целовал, дотрагивался до нее… его нежность была – ей? И это, по-твоему, ничего не значит?.. Нет, нет! Не было, ничего не было!
А если да, то что? Не обижайся на меня, папа, но тогда я убью себя. Я мысленно беру нож и сильно чиркаю по листу бумаги, вниз-вверх, вниз-вверх. Прости меня, папа, но я говорю тебе правду. Ты спрашиваешь, как же ты будешь без меня? Я не знаю.
А если все-таки нет? Тогда еще больней. Ему хочется проводить с ней время, смеяться, разговаривать. О чем они разговаривают? Значит, ему с ней интересней, лучше, теплей, откровенней, милей, чем со мной? Что я могу сделать? Стать для него интересней? Я уже открыла ему всю себя, у меня больше ничего для него нет, если этого мало, значит, я не гожусь. Получается, папа, нет выхода: так невыносимо, а так еще хуже.
