Вдруг я захотела стать заурядной девушкой. Стать добропорядочной домохозяйкой, прославленной американской матерью, талисманом из «Мадемуазель», матроной из «Макколс», милашкой из «Космо»[400], девушкой, на заднице которой стоит печать «Хорошая домохозяйка», а мозг запрограммирован на прослушивание рекламных джинглов. Вот оно решение проблемы. Быть заурядной! Никакой экзотики! Удовлетворяться компромиссом, телевизионными обедами и колонкой «Можно ли спасти этот брак?»[401]. В моем воображении возникла картинка: я в роли счастливой домохозяйки. Фантазия прямо из маленького мозга какого-нибудь рекламщика. Я в фартуке и дешевенькой блузке обслуживаю мужа и детей, а вездесущий телеящик в это время воспевает добродетели американского дома, американской рабыни-жены и ее крохотного одурманенного мозга.
Я думала о том, какой бездомной и лишенной всяких корней чувствовала себя прошедшей ночью, и ответ на все проблемы внезапно стал совершенно ясен: нужно быть заурядной! Будь счастливой маленькой женой в своем счастливом маленьком доме, и ты никогда не проснешься заброшенной и несчастной у обочины дороги во Франции.
Но тут фантазия взорвалась, как мыльный пузырь, каким она и была. Я вспомнила, как, просыпаясь у себя дома в Нью-Йорке рядом с мужем, чувствовала себя такой же одинокой. Вспомнила одинокие утра, когда мы взирали друг на друга над стаканами с апельсиновым соком и чашками кофе. Одинокие моменты, измеряемые кофейными ложками, счетами из прачечной, рулонами использованной туалетной бумаги, грязной посудой, разбитыми тарелками, погашенными чеками, пустыми бутылками из-под виски. Брак тоже может быть чреват одиночеством. Брак тоже может быть чреват отчаянием. Все счастливые домохозяйки, готовящие завтраки для мужей и детишек, мечтали убежать с любовниками и просыпаться в палатке во Франции! А в головах сплошные фантазии. Они готовили завтраки и бранчи, заправляли постели, а потом отправлялись в магазин, чтобы купить последний выпуск «Макколса» и прочесть о жизни Джеки Онассис. Они постоянно мечтали о побеге, постоянно кипели негодованием. Их жизнь варилась в фантазиях.
Был ли какой-то выход из такой ситуации? Неужели одиночество неизбежно? Неужели от беспокойства никуда не уйти? Может быть, не стоит искать решений, которых не существует? Брак – это не лекарство от одиночества. Дети вырастают и покидают родительский дом. Любовники – не панацея. Секс не является окончательным решением. Если ты превращаешь свою жизнь в хроническую болезнь, то единственный способ излечиться – смерть. Внезапно снизошло озарение. Я лежала в палатке в двойном спальном мешке рядом с храпящим чужим человеком и думала, думала, думала. Что теперь? Как мне жить дальше? Куда двигаться отсюда?
К вечеру мы были пьяны и веселы. Мы были пропитаны пивом. Мы остановились купить персики у фермера, торговавшего у дороги, но обнаружили, что он их продает только ящиками, а потому дальше поехали с полным «триумфом» персиков. Огромная клеть с персиками занимала заднее сиденье машины. Я начала жадно их поедать и обнаружила, что почти все они – червивые. Я смеялась и ела червей. Потом стала выкидывать червивые половинки в окно. Я была слишком пьяна, и ни черви, ни беременность, ни брак, ни будущее больше не заботили меня.
– Я чувствую себя великолепно! – сказала я Адриану.
– Так и задумано, моя прелесть. Теперь ты наконец поняла.
Но к вечеру, когда хмельные пары выветрились, я снова погрузилась в депрессию. В нашем времяпрепровождении, нашей езде, нашем пьянстве была какая-то бессмысленность. Я даже не знала, какой сегодня день недели. После Вены я не видела ни одной газеты. Практически не принимала душ и не меняла одежду. Но больше всего мне не хватало сочинительства. Я уже несколько недель как не написала ни одного стихотворения, и у меня стало возникать ощущение, что никогда и не напишу. Я вспоминала красную электрическую пишущую машинку в Нью-Йорке, и меня пронзала боль. Вот что я любила! Я могла себе представить, что возвращаюсь к Беннету только для того, чтобы восстановить свои права на машинку. Так муж и жена иногда продолжают жить вместе «ради детей» или потому, что не могут решить, кому останется квартира с контролируемой арендной платой[402].
На эту ночь нам не пришлось разбивать палатку у дороги – мы остановились в настоящем кемпинге. Кемпинг не представлял собой ничего особенного, но там было озерцо, закусочная и душевая. Я умирала – хотела принять душ, и как только Адриан застолбил наш участок, побежала мыться. Соскабливая с себя грязь, я телепатически разговаривала с Беннетом. «Прости меня», – умоляла я.
