– Напугал, но я не хочу видеть, как ты его убиваешь. – Я подалась назад.
– А если так? – сказал он и оторвал у жука одну ногу.
– О, боже… не надо! Я ненавижу, когда люди делают это.
Адриан продолжил отрывать ноги у жука, как лепестки у ромашки.
– Любит, не любит… – приговаривал он.
– Я это ненавижу, – сказала я. – Пожалуйста, не надо.
– Я думал, ты ненавидишь жуков.
– Мне не нравится, когда они ползают по мне, но и когда их убивают, мне тоже невыносимо. Меня тошнит, когда я вижу, как ты его калечишь. Не могу на это смотреть.
Я вскочила и побежала к озерцу.
– Я тебя не понимаю! – прокричал мне вслед Адриан. – Почему ты так чертовски чувствительна?
Я нырнула в воду.
Мы заговорили снова только после ланча.
– Ты все испортила, – зло бросил Адриан, – своими самоедством, беспокойством и сверхчувственностью.
– Отлично. Тогда подбрось меня до Парижа, и я оттуда полечу домой.
– С удовольствием.
– Я могла бы заранее сказать, что ты устанешь от меня, если я проявлю хоть какие-то человеческие чувства. Я не представляю, какая покорная женщина тебе нужна?
– Не будь дурочкой. Я просто хочу, чтобы ты выросла.
– Так, как хочется тебе.
– Так, как хочется нам обоим.
– Ишь, какой ты демократичный, – саркастически сказала я.
Мы стали укладывать вещи в машину, собрали десять колышков и все остальное. Это заняло минут двадцать, и мы за все время не обменялись ни словом. Наконец сели в машину.
– Я полагаю, для тебя не имеет никакого значения, что ты был мне настолько небезразличен, что ради тебя я пустила коту под хвост всю мою жизнь.
– Ты поступила так не ради меня, – сказал он. – Я послужил только поводом.
– Я бы никогда на это не пошла, если бы не питала к тебе сильные чувства. – И тут с дрожью, которая прошла по всему телу, я вспомнила, как томилась по нему в Вене. Слабость в коленях. Пустота в животе. Учащенное сердцебиение. Перехваченное дыхание. Все, что он разбудил во мне и что заставило меня поехать с ним. Я томилась по тому, каким он был, когда впервые увидела его. Нынешнее его состояние меня разочаровывало.
– Человек под кроватью может никогда не превратиться в человека на кровати, – сказала я. – Они взаимно исключают друг друга. Как только мужчина вылезает из-под кровати, он перестает быть мужчиной, к которому ты вожделеешь.
– Что ты несешь?
– Теория молниеносной случки, – сказала я и объяснила ему, как могла, ее суть.
– Ты хочешь сказать, я тебя разочаровал? – спросил он, обнимая меня и притягивая к себе, пока моя голова не оказалась у него на коленях. Я ощутила едкий аммиачный запах его грязных брюк.
– Выйдем из машины, – предложила я.
Мы подошли к дереву и сели под ним. Я легла, положив голову ему на колени, потом автоматически моя рука устремилась к ширинке брюк. Я полурасстегнула молнию и нащупала его дряблый пенис.
– Он маленький, – отметила я.
Я посмотрела в золотисто-зеленые глаза Адриана, на светлые волосы над его лбом, смешливые морщинки в уголках рта, загорелые щеки. Он все еще казался мне красивым. Я вожделела к нему желанием, которое было тем более мучительным, учитывая ностальгические чувства. Мы долго целовались. Его язык совершал головокружительные виражи у меня во рту. Но сколько бы мы ни целовались, член его оставался мягким. Адриан смеялся солнечным смехом. Смеялась и я, зная – он всегда будет привлекать меня. Я знала, что никогда по-настоящему не завладею им, что отчасти и делало его таким прекрасным. Я буду писать о нем, говорить о нем, буду вспоминать его, но принадлежать мне он не будет никогда. Недостижимый мужчина.
Мы подъехали к Парижу. Я объясняла, что спешу домой, но Адриан пытался убедить меня остаться. Теперь он боялся потерять мою привязанность. Он чувствовал, что я отдаляюсь. Догадывался, что я уже делаю заметки о нем в своем блокноте – заметки для будущего. Чем ближе мы подъезжали к Парижу, тем чаще попадались граффити под мостами на шоссе. Одна из них гласила:
FEMMES! LIBERONS-NOUS![406]
Возможность голосовать, думала я, ничего не значит для женщин. Нам следует вооружаться.
Снова Париж. Мы приехали, покрытые дорожной грязью. Два мигранта, сошедшие со страниц Джона Стейнбека, два покрытых пылью водевильных персонажа Колетт. Теоретически мочиться у дороги весьма в духе Руссо, но на практике в паху у тебя после этого липко. А если ты еще и женщина, то нередко мочишься себе на туфли. И вот мы приезжаем в Париж липкие, пыльные и немного обоссанные. Мы снова влюблены друг в друга – вторая стадия любви, которая состоит из ностальгии по первой. Вторая стадия, которая наступает, когда ты отчаянно чувствуешь, что любовь проходит и невыносима мысль о еще одной потере.
Адриан гладит мои колени.
– Ну, ты как, любимая?
– Отлично, любимый.
