Она смотрит на меня, задрав голову. Щёки влажные, фарфоровая кожа гладкая, без каких-либо изъянов. Я могу это сделать. Могу поцеловать её. Я даже хочу.
Равнодушие — это даже не самая последняя из тех эмоций, которые я испытываю. Лилиан влияет на меня, беспокоит, заставляет вспомнить. Возвращает неуверенность, похороненную под слоями панциря. Я мог бы и хотел. Но за четырнадцать лет я натренировался прятать всё за панцирем, и единственное действие, которое разрешает разум, — это гневное отворачивание в сочетании с торжественным «пошла на х*й» и ложью, размером в три океана.
— Я встречаюсь с женщиной, — вру я с невозмутимостью человека, привыкшего обманывать без тиков.
Лилиан недоверчиво расширяет глаза. Кажется, она размышляет над этим вопросом. Затем пожимает плечами.
— Это не имеет значения, — заявляет она. — Ни одна из них никогда не имеет значения. Я следила за твоими историями, часто видела тебя с красивыми женщинами, но я всегда знала, что всё закончится.
— Она имеет, — поправляю я и спрашиваю себя, смогу ли я, играя в техасский холдем, облапошить даже чемпиона мира, с таким покерным лицом, как у меня. — И ещё какое.
— Ты с кем-то, кого… любишь? — спрашивает она всё более озадаченно.
— Уходи, Лилиан.
— Ты влюблён? — настаивает она.
— Это не касается тебя в любом случае.
— Нет, меня касается, потому что я более чем решительно настроена вернуть тебя. Арон, ты нужен мне. И я не намерена проигрывать одной из твоих интрижек на одну ночь. Я хочу тебя, и я верну тебя. И ты тоже хочешь меня. Твоя гордость велит тебе заставить меня немного пострадать, и я это принимаю. Это цена, которую я могу заплатить. Я заслужила, чтобы заплатить. Но после этого ты снова будешь моим. Никто не сможет отнять тебя у меня.
— Я тоже так думал, — мой немедленный ответ такой лаконичный, что кажется почти правдой. — Но ей это по силам. Бля, как верно, она сможет.
Лилиан корчит гримасу, которая делает её кислой и менее красивой. Она отшатывается, качает головой, и если бы у неё в руках была шлифовальная машинка, она бы непременно швырнула ту в меня.
— Я в это не верю, — продолжает она. — Я ухожу. Позволяю тебе снова заставить меня страдать, но я не верю ни единому слову. Ты любишь меня и будешь любить всегда.
— Я давно разлюбил тебя, и вполне возможно, никогда не любил.
— Посмотрим, — её последнее слово.
Лилиан уходит, нарочито медленно и чувственно, показывая мне свою мягкую попку, обтянутую узкими джинсами; бёдра покачиваются, как у дивы, волосы лежат золотой волной на розовом фоне шали.
Она уходит, а я остаюсь стоять, размышляя о своих чувствах, и особенно о том, почему между одной чушью и другой из множества тех, что я ей сейчас всучил, внезапно, как безумная шутка техника монтажа, вставляющего кадр, не относящийся к сцене фильма, в моей голове появилась Джейн, в короткой, но ослепительной вспышке, от которой стало больно глазам.
Я вызываю у него жалость. Теперь, когда Арон знает мою историю, я больше не уродливая маленькая девчонка, к которой приставал полусумасшедший — возможно, даже полуслепой — а уродливая маленькая девчонка с трагическим прошлым из мыльной оперы, и только каменное сердце не найдёт его слезливым. Конечно, то, что испытывает жалость, а не ужас — это уже что-то. Короче говоря, Арон не считает меня монстром, потенциальной душевнобольной матери-шизофренички, бывшим ребёнком убийцей, с которой нужно быть начеку. Он принял меня в свой дом и почти наверняка не спал с заряженным пистолетом под подушкой, на случай, если у меня возникнет искушение воткнуть ножницы и ему в живот.
Арон оправдал меня. Не могу не быть благодарной ему за это. Он поверил в меня больше, чем я сама.
И Арон нашёл мне работу.
Его мать — очень добрая женщина. Она решила, что ей нужен ещё один помощник, и наняла меня. Сомневаюсь, что это правда, но мне так нравится в этой галерее, иметь возможность сотрудничать за кулисами выставки, что я не собираюсь ей противоречить.
Конечно,
Как только увидела полотно, моё сердце остановилось. Оно на самом деле остановилось, я не преувеличиваю. На мгновение мне показалось, что герои картины, прорвав ткань и вымысел, шагнут на пол комнаты и окружат меня. На мгновение я испугалась, что из полумрака появится мама с горячим утюгом в руках.
Не думаю, что Арон подстроил нарочно. Но всё равно очень больно. Поэтому я избегаю проходить мимо этой картины, а если прохожу, закрываю глаза. Не хочу видеть себя, такую обнажённую, такую худую и такую одинокую.
Дит, так попросила меня называть его мама, дала мне несколько заданий, в общем-то, совершенно бесполезных. В том смысле, что их могла бы выполнить её настоящая секретарша, Дженна, исполнительная девушка в очках и с кожей цвета чёрного дерева, которую, конечно же, сын не навязывал Дит из жалости.
