Квартира профессора Нирода находилась в первом подъезде на четвертом этаже. Одолев крутые долгие лестничные марши, Левин позвонил. Открыли не сразу: сперва откуда-то издалека возникли шаги, затем на него смотрели в "глазок" и лишь потом, после того как на вопрос "кто?" он назвался, зазвякали цепочки, задвигались щеколды, защелкали замки. В дверном проеме стояла невысокая пожилая женщина. Он поздоровался. Ничего не ответив, она заперла дверь и двинулась по длинному полутемному коридору, как бы приглашая следовать за собой. Квартира была огромная, четыре или пять больших, метров по тридцать, комнат, с высоченными потолками, к ним наверное десятилетия не прикасалась малярная кисть. В двух комнатах, которые он пересек, окна были зашторены, висел сумрак, окутавший тяжелую старинную мебель.
Приоткрыв дверь в третью комнату, из которой наконец-то блеснул зеленоватый свет, женщина произнесла, обращаясь к кому-то:
– К вам, – и, повернувшись, ушла.
Левин постучал.
– Входите, – раздался голос.
В такой же большой комнате, окна которой выходили в сумеречный колодец двора, стоял полумрак, пробитый светом бронзовой лампы, прикрытой зеленым треснувшим стеклянным абажуром. Стен не было видно, их наглухо закрыли стеллажи и шкафы с книгами. Просторный, из темного дерева письменный стол, два глубоких кресла, обтянутых истертым коричневым плюшем, – и больше никакой мебели.
Из-за стола встал невысокий полный старик с большим гладко выбритым шишковатым черепом, голубоватая сорочка-"апаш" с обвисшими длинными ушами воротника заправлена в слишком просторные, поднятые выше круглого живота брюки, державшиеся на подтяжках.
– Садитесь, молодой человек, – Нирод указал на одно из кресел.
А Левин подумал: каким образом в этой сумасшедшей, циничной и сволочной жизни сохранились такие "интеллигентные", как он определил для себя, обиталища и такие владельцы их?
– Я слушаю вас, – сказал Нирод. – Сперва расскажите о себе.
– Аполлинарий Дмитриевич, чтобы вы не гневались, что потревожил вас, мне придется быть многословным, – сказал Левин.
– Это не самое страшное сегодня.
Коротко рассказав о себе, Левин подробно изложил историю Кизе, свои долгие поиски и затруднения, и под конец добавил, что для завершения работы у него вся надежда на книгу, ради которой он позволил себе нарушить покой уважаемого профессора.
– Вы кончали наш юрфак? – спросил Нирод.
– Да.
– У кого вы слушали римское право?
– У профессора Кориневича, – удивившись вопросу, ответил Левин.
– Ну и как?
– Считаю, что мне повезло, – улыбнулся Левин.
– Он был знатный хулиган, – подмигнул старик. – Мы учились в одной гимназии. – Кого вы еще слушали?
– Латынь читал профессор Шевлягин, уголовное право профессор Хасарджи, гражданское – Станислав Адамович Огановский, криминалистику Владимир Иванович Максимович.
– Все они "пережитки прошлого", а? – засмеялся Нирод. – Почти все мои ровесники. И все уже покойники, – посерьезнев, произнес он. – Сейчас, наверное, там нет таких лекторов.
– Пожалуй, нет, – согласился Левин.
Старик повернулся, протянул руку куда-то в угол и с маленького круглого стола на изогнутых элегантных ножках взял книгу, как понял Левин, приготовленную к его приходу.
– Вот она.
Книга была в мягком дешевом переплете, печать плохая, бумага желтовато-серая, грубая, непривычно жестко шелестели страницы – иссохшие, впитавшие за десятилетия микроскопическую пыль.
– Где бы я мог устроиться, чтоб не мешать вам? – спросил Левин.
– Вам нужно только то, что касается вашего дела? – Нирод испытывающе взглянул на Левина.
– Была б возможность, с удовольствием прочитал бы всю. Такие издания редко попадают в руки.
– А вам фамилия автора знакома?
– В том-то и дело, что нет. А я ведь криминалист.
– Агафонов был до революции очень известный криминалист. Даже ЧК не расстреляло его, не гнушалось его знаниями. Потом он с ними не поладил. У закона и произвола цели разные. Агафонов эмигрировал в Германию. Имя его вычеркнули отовсюду, книги изъяли. Самое трагичное, что в 1942 году его расстреляли нацисты. Причина мне неизвестна – старик умолк, стал поигрывать пальцами обеих рук по столу, словно по клавишам черного рояля, который Левин приметил в одной из комнат. – Я полагал, что вы очень молоды, – вдруг произнес Нирод, – этакий шустрый современный функционер.
– Вы разочарованы?
– Вот уж нет! Вы учились у интеллигентных людей. В наши дни это хоть некоторая гарантия порядочности. Я дам вам книгу домой.
– Под какой залог? – улыбнулся Левин.
– Я скоро умру. Все это пропадет, – он очертил дугу, указывая на стеллажи и книжные шкафы. – Даже если не возвратите книгу, я буду знать, что она попала к специалисту.
– Я непременно возвращу, – Левин клятвенно приложил ладонь к груди…
Отпирая многочисленные дверные запоры, профессор Нирод, указав на них, произнес:
– Хочу умереть своей смертью, не желаю, чтоб меня убили… Я вас жду, – сказал он, и Левин почувствовал, что старик, похоже, жаждет не столько получить обратно книгу, сколько снова услышать живой голос собеседника в этой огромной многокомнатной пустыне…
