Здание больницы было вдвое короче забора. За ним стояло точно такое же двухэтажное строение из серого кирпича. На синей вывеске была выведена цифра «3». Между зданиями протянулся ряд клумб с цветами. Обойдя двухэтажку, я оказался во внутреннем дворике, где вместо песочницы посередине находилась площадка типа баскетбольной, с сетчатым ограждением. Внутри «сетки» гуськом ходили взрослые мужики в полосатых больничных пижамах. Я подошел поближе и просунул пальцы в ячейку.
– Куда, пацан! – раздался крик со стороны сторожки, и в тот же миг чьи-то руки притянули меня к сетке за пальцы и вцепились мне в волосы так крепко, что я не мог и шелохнуться, впечатанный в ограждение всем лицом.
Что было дальше, я помню совсем смутно. Напротив моих глаз раскрылась пасть, обдав меня зловонием, и мне привиделось, что сквозь гнилые корешки развалин зубов вспыхнул раздваивающийся, как змеиный язык, огонь. Пламя лизнуло меня по щеке и заскользило выше, выдавливая правый глаз.
– Агата держите, суки! Угандошу! – услышал я перед тем, как потерять сознание.
Мама плакала, наклонившись надо мной:
– Опять ты в беду попал.
– Хорошо, успели, – вытирая испачканные кровью руки, сказал стоявший рядом с мамой санитар в белом халате. – Там буйных выводят. Им таблетки дают. Голод постоянный. Жрут всё, что видят. Смотрите осторожней тут.
Я огляделся. Внутри «сетки» уже было пусто. Лишь разорванные клочья одежды валялись возле ограды и чья-то кровь блестела на асфальте.
– Ты меня опять напугал, – сказала мама, утирая слезы, – обещай больше не лезть куда ни попадя.
– Обещаю, – сказал я и соскочил с лавки. – А где Димуля с Алисой?
– Положили их. Пошли, наша очередь.
В кабинете детского психотерапевта было скучно. Из интересного – только молоток, которым он трижды ударил меня по коленке, и я, чтоб его не обидеть, два раза дернул ногой. Врач сказал, что его зовут Анатолий Иванович, можно просто дядя Толя, и протянул мне конфету.
– Диатез, – сказал я.
– Правда? – спросил маму Анатолий Иванович.
– Сочиняет, – вздохнула мама, – поэтому к вам и пришли.
– И часто он так? – Врач стал записывать что-то в тетрадь.
– Постоянно. Правды я от него никогда не слышала. И в кого только такой…
– Дядя Наум говорит, что в Горбачева.
Анатолий Иванович сначала поднял глаза на меня, затем взглянул на маму, чему-то усмехнулся и продолжил писать. Закончив свои записи, он закрыл тетрадь и, покрутив ручку, спросил:
– Ложиться вместе с сыном будете?
Мама вздрогнула.
– Иначе никак, – внушительно сказал Анатолий Иванович, – надо, пока не поздно, его в реальность вернуть. Он верит в то, что сочиняет. Это опасно. Дядя Наум – это кто?
– Сосед. Алкаш. Но спокойный. – Мама произнесла эти слова с какими-то нотками надежды, как будто то, что сосед алкаш, но спокойный, могло решить мою судьбу в этой больнице. – Сын к нему часто в гости ходит, когда мы с мужем на работе. Точно ложиться надо?
– Ты зачем к клетке полез? – обратился ко мне Анатолий Иванович. – Еще чуть-чуть, и разорвали бы тебя на кусочки. Туда буйных на прогулку выводят. Ты с Алисой в песочнице играл?
– Нет, – удивился я тому, откуда этот лысый, как колено, врач знает про песочницу.
– Вот отсюда все видно, – показал на окно Анатолий Иванович, – да и она говорила: мальчик в матросском костюме красивый и пальцы красивые у него. Что скажешь?
Самое противное, когда припирают к стенке с двух сторон. В окно меня видел. Алиса сказала. Но правда еще противней, когда она к тому же и не твоя.
– Не играл, – отвернулся я от Анатолия Ивановича, – она играла.
– А-а-а. Философ, значит. Ну-ну. Дело не в этом. Ты бабушку с ней видел? Не отвечай. Знаю. Не видел. Так вот. Старуха та, с ногтями вырванными, Алисой изъедена. И на ногах такая же история. Это Алиса во вкус входит. Тренируется, так сказать. А после полностью сожрет. Разделает или живьем загрызет – этого пока сказать не могу. Но то, что сожрет, – факт!
– Да что ж вы ребенку такое! – всплеснула руками мама. – Вы что?
Анатолий Иванович строго посмотрел на нее, потом снова на меня:
– У тебя два выхода. Или перестаешь врать, или с такими, как Алиса, лежать будешь. Димуля тоже рядом с тобой окажется. Только мочится он не под себя, а на других. Весело?
Мама, вытаращив глаза, безмолвно смотрела на врача.
– Ну что скажешь? – спросил Анатолий Иванович, выдержав паузу. – Выбирать тебе.
Я посмотрел на маму. Она стала цвета мела, который я кушал по утрам в садике, тыря его с доски.
– Ложусь тогда, – сказал я и сжал кулаки.
– Врет? – спросил врач маму.
– Врет, – еле выговорила она. – Значит, можем идти?
– Вот это ему давайте по вечерам. – Анатолий Иванович протянул маме бумажку. – Ничего серьезного. Травяные отвары.
На выходе мама чуть задержалась и, обернувшись, спросила:
– Дядю Наума изолировать?
– Зачем? – удивился врач. – Пусть ходит. Ко мне через месяц. Посмотрим, что получится… Давай, читать учись, – подмигнул мне Анатолий Иванович и обтер свою лысую голову носовым платком.
Дома перед сном мама протянула мне какую-то горькую жидкость, пахнущую травами. На поверхности отвара плавали мелкие оранжевые лепестки.