29 июля начинается обсуждение условий приема в Коминтерн – двадцать один пункт, написанный Лениным. Когда Балабанова читает и переводит пункт номер семь, она не может поверить своим глазам. «Разрыв с реформистами и центристами является важнейшим и безусловным требованием. Он должен произойти в кратчайший срок. Коммунистический интернационал не может допустить, чтобы такие отъявленные оппортунисты, как Турати, Модильяни и т. д., имели право выдавать себя за членов Третьего интернационала». Такова формулировка первого чтения, но список «отъявленных оппортунистов»[482] оказывается слишком коротким, поэтому в него включают имена Каутского, Лунге, Рэмси Макдональда, Хиллквита и Хильфердинга. Однако быстро становится ясно: мишенью является ИСП. Двадцать первый пункт гласит: «Члены партии, отвергающие условия и тезисы Коммунистического интернационала, будут исключены».
Серрати просит слова. Анжелика знает, что перевод речи на русский язык будет означать приговор ее дорогому Джачинто, которого она так часто упрекала за дурной характер и резкость в обращении с людьми. Но в данном случае она убеждается в необыкновенном величии этого человека. Редактор Avanti! смело смотрит большевикам в глаза. Он говорит, что не понимает, почему постоянно упоминаются имена Турати и Модильяни: в Италии «любят тех, кто всегда ясно выражает свое мнение и никогда не предает свою партию». Это Италия, это настроения итальянского пролетариата, и «в том, что мы итальянцы, нет ни особого достоинства, ни недостатка, точно так же, как и у вас в том, что вы русские». Для Серрати здесь еще и вопрос жизнедеятельности партии: исключение Турати и Модильяни вредно. «Предоставьте, дорогие товарищи, Итальянской социалистической партии возможность самой выбрать момент для исключений своих членов».
Тут берет слово Ленин. Он нападает на Серрати, заявляя, что реформистское течение нетерпимо в партии, входящей в Коммунистический интернационал. Он предупреждает итальянцев о необходимости скорейшего созыва съезда и исполнения двадцати одного условия. Серрати заметно меняется в лице. Он повышает голос: «Вы всегда путаете меня с Турати и, может быть, специально!» Ленин отвечает: «Никто вас с Турати не путает, кроме самого Серрати, когда он его защищает». Балабанова переводит эти препирательства вплоть до последней реплики Джачинто: он объявляет, что голосует против каждого из двадцати одного пункта (в итоге он воздержался).
Редактор Avanti! «отказывается делать различие между социалистами, потому что все, рабочие и крестьяне, руководители и депутаты, реформисты и революционеры, внесли одинаковый вклад, в едином духе, в великое движение, которое привело к рассвету цивилизации и к завоеванию человеческого и политического сознания у разрозненного и уставшего народа»[483]. До тех пор, пока реформисты сохраняют верность ИСП и не сотрудничают с буржуазией, Серрати не готов отдать голову Турати Ленину. Анжелика с этим полностью согласна. Она не выступает на пленарном заседании, но берет слово во время работы комитетов и, как бывший секретарь Циммервальда, напоминает, что настоящее различие существует между теми социалистами, которые выступали против войны, рискуя жизнью и подвергаясь тюремному заключению, и теми, кто вместо этого голосовал за военные кредиты. Это и есть та основа, на которой можно построить новый Интернационал; для ленинцев это абсолютно очевидно. Для тех, кто записывается в армию, действует своего рода «амнистия» за политические преступления, совершенные в прошлом. Точно так же произойдет несколько лет спустя с французом Марселем Кашеном, подозреваемым в том, что он привез Муссолини деньги французского правительства для финансирования его предательства и для издания газеты Popolo d’Italia. Этот самый Кашен в 1918 году отправился в Россию, чтобы убедить рабочих продолжать войну, и сейчас находится в Москве, представляя французских социалистов, его опекают и окружают заботой, в то время как к Серрати относятся враждебно и с подозрением.
У меня было такое чувство, что я участвую не просто в политической, но также и в личной трагедии, затрагивающей некоторых самых дорогих мне друзей. Джон Рид, который наблюдал за всем происходящим, явно разделял мои чувства. Для Рида […] эта трагедия состояла […] в понимании того, что он борется с
