«Эмма, мой друг, моя сестра, где ты?» – пишет Анжелика. Она говорит, что надеялась, что новость в «Трибюн» была ошибкой, что она не может поверить, что такой человек, как Саша, мог совершить такой поступок, но понимает, что он «имел право поступить так, как поступил»[555]. Эмма в отчаянии: больше всего ее мучает то, что она не до конца понимает причины самоубийства. Действительно, он был болен, и последние приступы боли изнуряли его, но за несколько дней до того, как он покончил с собой, он не проявлял никаких признаков, которые могли бы свидетельствовать о том, что он совершит самоубийство. Последний раз они общались 27 июня, в день 67-летия Эммы, в четыре часа дня. «Он застрелился в полночь. То, что происходило в течение этих восьми часов, не дает мне покоя». Эмма в полном смятении: ее борьба в Англии, куда она переехала много лет назад, потерпела фиаско; теперь она оказалась во Франции, голодная и без Саши. «У меня ничего не осталось, ничего. Зачем жить, для кого, ради чего? Так бессмысленно и совершенно бесполезно ждать…»[556]
Жизнь Балабановой снова безрадостна и усугубляется кошмарной международной политической ситуацией. Размышлять о своих внутренних переживаниях некогда: надо заниматься делом. Прежде всего антифашистской пропагандой. Анжелика, почти шестидесятилетняя маленькая женщина, снова начинает проповедовать антифашизм, приводя доводы, не входившие раньше в ее идеологический арсенал. Теперь лейтмотивом ее выступлений становится демократия, а также социальная справедливость. Нельзя отменить свободу в одной стране без последствий в других странах. Вот почему изучение итальянского примера важно и для американцев: «Ни одна страна не застрахована от бедствий фашизма». Именно это она тщетно проповедовала в Германии и Австрии в 1920-е годы. И вот теперь ее предсказание сбылось. Ее задача заключается в сборе средств для вывоза евреев из Европы, но рабочие, которые приходят на ее конференции, не отличаются особой солидарностью: ей требуется шесть недель, чтобы собрать тридцать долларов.
И вновь она обращается к Шлоссбергу. Она пишет ему проникновенное письмо. «Я пишу, чтобы попросить тебя
И это только начало трагедии: худшее еще впереди – в ноябре 1939 года наступает «Хрустальная ночь», за ней – Холокост. Рим следует политическому курсу Берлина и принимает расистские законы: начинается исход итальянских евреев. Среди них и Маргарита Сарфатти, бывшая любовница дуче, которую он отдалил, а потом прогнал: вокруг много других, более молодых женщин, ему не до престарелой Маргариты. Синьора Грассини – прошлое, она напоминает ему о возрасте, и это заставляет его чувствовать себя старым, а старение вызывает у Бенито тревогу. Теперь близость с ней вызывает у него отвращение, и ей закрыт вход в Палаццо Венеция[561]. Муза некогда молодого редактора Avanti! вытеснившая Анжелику Балабанову, утонченная вдохновительница стольких политических и культурных битв, последовавшая за Муссолини в Марше на Рим, теперь не нужна. Она еврейка, ей пятьдесят восемь лет. У Бенито уже два года роман с девушкой двадцати шести лет, Клареттой Петаччи[562]. Сарфатти понимает, что фашизм охвачен вирусом антисемитизма. Евреев исключают из фашистской партии, в списке уже есть и ее имя, ее, одной из основательниц партии. Маргарита бежит в Париж с драгоценностями и пачкой любовных писем от Муссолини. Она посещает самые шикарные салоны, например – Коко Шанель и Кокто, но ее цель – Соединенные Штаты, где она уже была в 1934 году.
Это была успешная поездка. Газеты говорили о ней как о подруге дуче, представительнице величайшего социального эксперимента современной эпохи – фашизма. В 1938 году Маргарита снова уехала в Америку, но прием был уже не тот, что четырьмя годами ранее. Имидж Муссолини среди американцев (но не среди итальянцев) рухнул из-за расистских законов, союза с Гитлером и жестоких нацистских погромов. В Европе ощущалось веяние войны, которое очень беспокоило вашингтонскую администрацию: гражданская война в Испании – лишь предвестие того, что произойдет вскоре после этого.
