У нее на глазах происходит трагедия раскола. 10 января 1947 года, в половине пятого, на второй день работы съезда социалистов, Анжелика Балабанова входит в актовый зал римского университета. На ней коричневое платье, на голове – шляпка того же цвета, на шее белый шарф. Когда среди делегатов появляется эта маленькая женщина, на сцене молодой испанец обличает злодеяния Франсиско Франко. Молодые не знают, кто она, а пожилые знают прекрасно: они подходят к ней и на руках несут ее на сцену, не обращая внимания на испанца, который продолжает выступать перед растерянной аудиторией. Уго Заттерин, политический обозреватель газеты Tempo, пишет, что в зал вошел «первозданный социализм, романтическое прошлое движения»: «Уверенная в себе, одетая как старая дворянка, с седыми причесанными волосами, она склонилась над микрофоном»[607]. Сенатор Лонгена, председательствующий на дневном заседании, представляет Анжелику как свидетеля самого важного периода итальянского социализма. Ее сразу же просят выступить, и она начинает неторопливо говорить, вспоминая этапы итальянского и европейского социализма, излагая их от первого лица. Раздаются аплодисменты, все расчувствовались. И вдруг голос Балабановой меняется. Становится резким: так всегда случалось на ее выступлениях, слушатели поражались, как такая маленькая женщина может говорить так громко. Она уточняет, что ее на съезд никто не посылал и что все, что о ней пишут в буржуазной прессе, – политические спекуляции. Только ее прошлое дает ей право высказывать ясное и авторитетное мнение о ИСП. Тут она поворачивается к сцене и иронически благодарит товарища Ненни за то, что в прошлом, когда он был ее злейшим противником в Париже, он защищал социализм от натиска коммунизма, фашизма, а затем максимализма. «Конечно, – говорит Анжелика, – нет ничего плохого, когда человек меняет позицию, если только этот человек остается в ладах с совестью»[608].
Ненни качает головой. Раздаются первые громкие свисты. Делегаты-фузионисты, которые еще несколько минут назад с восторгом приветствовали живую легенду социализма, живую свидетельницу русской революции, теперь кричат: «провокатор, подосланный Антонини», «американский агент». В отчете о съезде L’Unita, газета, руководимая Тольятти и Сталиным, пишет, что через несколько минут популярности старушке, говорящей с явным американским акцентом, пришел конец: немного времени прошло от ее появления в зале до начала ее речи. «Я уехала из своей страны, – говорит она, – когда поняла, что большевики спекулируют идеей коммунизма…» Следующие ее слова перекрываются свистом и выкриками делегатов. Один из делегатов встает перед сценой и кричит: «Вы позорите свою страну!». Другие кричат: «Возвращайтесь в Америку». Слышны крики: «Да здравствует Россия!»[609]
Журналисты лихорадочно строчат в своих блокнотах, фотографы сверкают магниевыми вспышками. Анжелика на мгновение теряется, скрещивает руки на груди. «Тише, тише, пожалуйста, товарищи… дайте товарищу Балабановой закончить выступление, пожалуйста…» – вмешивается Лонгина. Балабанова ждет, пока крики стихнут, и продолжает громким голосом «свою антисталинскую обвинительную речь, – как говорит Иньяцио Силоне, – слушатели удивлены, и никто не решается нарушить тишину. Все остатки ее жизненной силы будто вылились в голос. Речь ее походила на вдохновенные пророчества Сивиллы»[610]. Позже Балабанова признается Силоне, что она прикусила язык, чтобы не отвечать на «эти проклятые “Viva l’Italia”». А тем, кто кричит «Да здравствует Россия!», она напомнила, что именно благодаря ей они научились любить Россию, «когда ее презирали за приверженность революции»:
Нас было немного, тех, кто провозглашал в мире святость русской революции. Я вам так скажу: если вы крикнете «да здравствует русская революция», я скажу «тысячу раз да здравствует русская революция», но никогда не буду кричать «да здравствует Россия»[611].
