Формика вспоминает, что Балабанову не любили в «Социалистической инициативе», потому что ее считали любовницей Муссолини и Ленина.
Но не эти сплетни были важны. Гораздо более суровым был политический приговор. Ее считали слишком ярой революционеркой, не способной к анализу и размышлениям, ибо нельзя ставить на одну доску таких революционеров как Муссолини и Ленин. Ее собственный антикоммунизм не поддавался никакой критике, а сами реформисты оценивали Советский Союз более взвешенно. Когда она приехала в Рим, она уже состарилась, была совсем без сил. Каждое ее слово нужно было пояснять. Надо понимать, что она была травмирована сильными разочарованиями юности, своими любовными переживаниями… Муссолини, Ленин, революция… Словом, Балабанова приехала в Италию измученной, разочарованной, как это бывает со всеми людьми определенного возраста, которые возвращаются в страну, где так долго жили. У нее было столько надежд, а ей пришлось отречься от своей коммунистической идеологии и стать свидетелем раскола, который сразу же превратился в правый раскол. Еще одна утраченная иллюзия и еще одно разочарование. Жаль было встретить ее в такой ситуации[616].
Не только утраченная иллюзия, но и, увы, еще один человек, не оправдавший надежды Анжелики. Сарагат хотел заменить Ненни в правительстве. Но на Национальном совете СПИТ после раскола он не проронил ни слова, которое бы говорило об этом его намерении. Он выдвинул Прети, который без обиняков заявил, что судьба социал-демократов – рядом с Де Гаспери, поскольку международные условия не позволят ХДП продолжать править вместе с коммунистами.
«Против моей речи, – вспоминает Прети, – горячо выступила Балабанова». «Это абсурд. Мы – левая партия, марксистская и антиклерикальная. Мы могли бы войти в правительство вместе с буржуазией и клерикалами. Вместо этого нам надо сохранить антикоммунистическое, но левое настроение». Анжелика всегда говорила одно и то же: она всегда говорила о «
Выбор был сделан[617].
Но Анжелика этого не знает: она доверяет Сарагату. В октябре Балабанова возвращается в США. Она сходит на острове Эллис, ее останавливают и задерживают на три дня. Оскорбленная и униженная, 70-летняя женщина требует объяснений: ее обвиняют в том, что она опасная коммунистка. В дело вмешивается Норман Томас, он связывается с иммиграционной службой. Там ему отвечают, что ничего не могут сделать. Тогда Томас обращается напрямую к своим друзьям в Вашингтоне, и Балабанову наконец-то освобождают. «Для меня позор, что меня считают коммунисткой», – заявляет она на пресс-конференции. Она напоминает, что боролась с коммунизмом не из корыстных побуждений и не для того, чтобы угодить американскому правительству, а потому, что считает его опасным для социализма и всего человечества. Но как такое могло произойти после стольких лет жизни в Америке и поездок в Италию, целью которых как раз была борьба против союза социалистов и коммунистов? Она дает поразительное объяснение: по ее мнению, это удар хвоста «коммунистического зверя», которого вдохновлял и подстрекал, используя ложную информацию, иммиграционный департамент. Но теперь, когда все прояснилось, можно приступить к сбору средств для СПИТ.
В Нью-Йорке и Чикаго создается Спонсорский комитет для свободной и независимой Италии: около двухсот человек в одиннадцати штатах подписались под этим предложением, и всего за несколько недель собрали четыре тысячи долларов для финансирования новой политической работы, которую Балабанова планирует вести в Италии. Тем временем Сарагат занимает место в правительстве.
«Я ни в коей мере не могу одобрить деятельность Сарагата. Мне кажется, – писал ей Сальвемини, – что, войдя в правительство вместе с де Гаспери, он погубил не избирательную, а моральную и политическую ситуацию, которая могла бы принести драгоценные плоды в течение следующих десяти лет. Этот человек срубил дерево, чтобы съесть плод»[618].
Но Анжелика по-прежнему доверяет Сарагату. Теперь ее единственным кредо становится антикоммунизм. Над Европой опускается железный занавес холодной войны, надо делать выбор, с кем ты: с Москвой или с Вашингтоном. Оказавшись на этой развилке, она даже не сомневается, на чью сторону встать.
Глава двадцать седьмая
«Я не желаю реабилитации»
