Перед отъездом она получает письмо от Христиана Раковского, главы Советской Украины, в котором он сообщает, что опечален «ужасной трагедией», постигшей ее семью. Об этой трагедии Раковский говорил в предыдущем письме, которое Анжелика не получила. Только несколько месяцев спустя в Москве она узнала, что случилось с ее братом и его женой.
Однажды я выходила из канцелярии Чичерина очень поздно ночью, город был в полнейшей темноте в этот час, и один солдат Красной армии, стоявший перед зданием, предложил проводить меня до гостиницы. Он был украинцем, и, пока мы шли, он описывал хаос, последовавший за революцией, когда шайки невменяемых мародерствующих солдат, дезертировавших с фронта, предавались буйным пьянкам и террору. Убийство одного из самых состоятельных граждан Чернигова было особенно отвратительным. Пока мародеры грабили его дом, хозяина расстреляли, и тело разрубили на куски. Его жена тоже была ранена солдатами. Несколько дней спустя она умерла, не зная о судьбе своего мужа.
– Я помню, товарищ, – заметил солдат, а я чувствовала, как меня охватывает холодный ужас, – у этого человека была такая же фамилия, как и у вас, – Балабанов[393].
На границе между Финляндией и Россией ее путешествие прерывается: здесь идут сражения между Красной армией и белыми. Она не может ехать дальше. Ей ничего не остается, как вернуться в Стокгольм. В начале октября она предпринимает новую попытку и наконец после более чем годового шведского «изгнания» возвращается в Россию. В Москве ей дают комнату в гостинице «Националь». Эта знаменитая гостиница предназначена для так называемых «ответственных работников»: сотрудников правительства, занимающих исключительно важные посты и отличившихся в борьбе за освобождение русского народа. До революции в гостинице «Националь» останавливались богатые люди, такие как семья Анжелики. Услышав ее фамилию, горничная указывает на сейф в стене и вспоминает, как ее родственники клали туда свои драгоценности. А у Анжелики «нет даже куска хлеба, чтобы спрятать его от мышей»[394].
Бывшая богатая наследница черниговского купца помнит тот великолепный отель, с фантастической кондитерской на первом этаже, полной сладостей, знаменитых на всю Европу. Теперь, возвращаясь в свой номер, она каждый раз смотрит на пустые потускневшие окна, покрытые пылью и паутиной.
Глава шестнадцатая
Ужин у Ленина
В кремлевском коридоре Балабанова беседует с председателем СНК России Свердловым, влиятельным председателем Московского Совета Каменевым и комендантом Мальковым. К ним подходит сотрудник и вручает Малькову записку. Записка от Ленина: получив разрешение у врачей, которые велели ему соблюдать полный покой и запретили свидания, Ильич просит привезти Анжелику в Горки, в загородный дом, где он выздоравливает после покушения. Анжелику уже ждет автомобиль, тот самый, в котором ездила императорская семья. За рулем – бывший шофер царя, который мчится на полной скорости по улицам Москвы, желая оторваться от преследователей.
Приехав в Горки, Анжелика сразу видит Ленина. Он сидит на большом балконе и греется на солнце. Его рука висит на перевязи, один рукав пиджака свисает. Ее охватывает сильное волнение: она нежно обнимает его и тайком вытирает слезы.
Ни до, ни после этого между нами не было минут такой личной близости, но в тот момент нас обоих очень беспокоило то, что ждало нас впереди…[395]
Рядом с Ильичом сидит верная Крупская. Анжелике подумалось: как же она постарела, какая она измученная… С ней Балабанова никогда особенно не дружила. Даже в швейцарской ссылке они виделись только на политических собраниях. Анжелика всегда считала, что Крупская слишком послушна воле мужа, она довольствуется ролью жены и исполнительницы политических директив. Они по-разному смотрели на роль женщины, секс и свободную любовь. Впрочем, Надежда относится ко всему этому так же, как Ильич, который в этих вопросах не более чем «скучный аскет», как он сам охарактеризовал себя в одной долгой беседе с Кларой Цеткин осенью 1920 года[396].
Клара тоже в конце концов всегда соглашается с Лениным, а вот Анжелика – гораздо более «современная», свободомыслящая. Она не разделяет чуть ли не монашескую позицию вождя, критиковавшего немецких социалисток за разговоры на вечерних собраниях: они много говорили о сексуальной свободе и альтернативных формах брака.
