Вечером опубликовали неполный список погибших. И я заплакала.
— Мамочка, не плачь, поедем завтра домой, все будет хорошо, — обнимала меня Даша. Она была спокойна, хоть и все поняла. Словно у нее еще осталась скорлупа, которая дается детям от рождения, чтобы они были прочными. Дети — они прочнее нас от природы. А мы со временем утрачиваем прочность.
— Я пойду собирать чемодан. Да, мамочка?
— Да, я тоже сейчас пойду.
Впереди предстояла бессонная ночь. Я была готова к ней.
Глядя, как я собираю чемодан, Игорь закурил.
— Ну, ты, я смотрю, все решила твердо?
— Да, я не хочу жить в этой стране, извини, ты тут ни при чем, и я не хочу с тобой расставаться, но ты тоже должен меня понять. Я боюсь за своего ребенка.
— А в России ты не будешь бояться? В России типа нет проблем, и тебя все устраивает?
— В России есть проблемы, и меня далеко не все устраивает! Но я не собираюсь это обсуждать ни с кем, тем более с тобой! — на повышенном тоне среагировала я на его попытку меня вразумить.
— Все понятно. Я поеду прокачусь.
— Так комендантский час же, — заволновалась я.
— Плевать, — он взял куртку и вышел, хлопнув дверью.
Темнота опустилась на мой разум, темнота поглотила весь мир. Я смотрела в окно и видела улыбающееся лицо Алии, она никогда уже не станет моделью. Ей все равно, что я плачу. Она умерла. Кто эти люди, которые убили ее? Кто эти политики, которые допускают такое? Я стояла, сжимая кулаки, и объявляла Джихад всем им. Если бы я могла, я бы вырвала из груди свое сердце и, как Данко, осветила этот город и указала путь людям. Если бы я могла, я бы, как Estas Tonne, отдала бы людям свою душу, выразив это в своей музыке, но я не могла, не могла ничего. Я стояла и плакала от бессилия.
Я стояла и чувствовала, что Эйфелева башня не горит за моей спиной, я чувствовала, как после терактов закрылись школы и магазины, закрылось метро, как загорелся лагерь беженцев недалеко от Кале. Я чувствовала запах гари. Все повторялось в этом городе, как в сороковом году перед оккупацией. Париж погрузился во мрак, он готовился к еще одной священной войне, тогда Гитлер — лидер сверхрасы — тоже сам себе провозгласил эту войну священной.
«Нигде ни огонька. Площадь тонула во мраке… В кромешной тьме нельзя было разглядеть даже Триумфальную арку» (из книги ремарка «Триумфальная арка»).
Игорь зашел очень тихо, от него пахло табаком.
— Ложись, хватит смотреть в окно.
Мы легли, но не спали.
— Вы можете вернуться в любой момент, когда захотите, я буду вас ждать.
Я молчала, я знала, что не приеду в этот город больше никогда.
В аэропорту было особенно многолюдно из-за введения чрезвычайного положения, досмотр багажа и людей был особенно тщательным, военный патруль был повсюду. Авиарейсы почти все задерживались. Люди бежали из Парижа. Кто куда. Наш рейс задерживался всего на пару часов. Я отмахнулась быстро от Игоря, сказав, чтобы он уезжал. Спешный поцелуй и обещания звонить. Все как всегда в аэропортах. Я не умею долго прощаться.
Где-то плакал ребенок, все старались говорить шепотом, но все равно было очень шумно, люди не улыбались. Мы сели на удобном месте, чтобы было видно табло вылетов и посадок. Недалеко от туалетов стояла женщина в хиджабе с ребенком на руках и дорожной сумкой, ребенок орал как резаный. Все от нее шарахались и, глядя на нее, бубнили что-то себе под нос. Я подумала, что она хочет в туалет, но не знает, что делать с ребенком. В Европе практически все туалеты оснащены специальной комнатой для мам с детьми. Может, она об этом просто не знала? Я встала и подошла к ней, чем ближе я подходила, тем холоднее становились мои руки, спина покрылась испариной, эта была девушка из моего сна. Я остановилась в метре от нее. Мы смотрели друг на друга. В голове вихрем пронесся мой кошмарный сон. Я не боюсь женщин с детьми, не боюсь никогда. В каких бы снах я их ни видела, в чем бы они ни были одеты.
— Давайте я подержу, — услышала я свой голос со стороны.
— Вы русская? — радостно отреагировала девушка.
— Да, мы летим в Санкт-Петербург.
— Мы в Москву, наш рейс задержали.
— Вы зачем около туалета стоите? Там есть специальная комната для детей и мам.
— Да я знаю. Я не знаю, зачем я стою здесь. Я боюсь.
— Я тоже, пойдемте сядем с нами.
Она рассказала мне, что они из Дагестана — аварцы. Что живут в Москве. Что она гостила у какой-то родственницы, но сейчас такое творится, и мусульманам лучше не находиться в этой стране.
— Да, это точно, — сказала я, глядя на то, как на нас все косятся.
Мы показали малышу по имени Магомед нашего Масика, и он весело заулыбался. Его огромные глазища были полны радости и интереса. Слезы быстро высохли, он потянул к нам свои маленькие в перетяжках ручки.
— Сколько ему?
— Полтора.
