– Два телефонных разговора и какое-то предупреждение или сообщение, которое мы не можем идентифицировать, – подытожил президент. – Не так много, но это все, что у нас есть. – Он взглянул на меня. – Начальник разведки считает, что вы самый лучший агент, наиболее подходящая кандидатура, чтобы отправиться в Турцию и разыскать эту женщину.
– В одиночку? – уточнил я.
– Да, – ответил Шептун.
Что ж, это разумно, подумал я. Меня решили использовать в качестве следопыта под глубоким прикрытием, который ощупью найдет путь по темной тропе. В качестве разведчика, которого сбрасывают с парашютом, чтобы он осветил дорогу штурмовым подразделениям. Я прекрасно знал: большинству подобных следопытов не удается обеспечить себе приличную «выслугу лет», как выражаются эксперты.
– А как насчет турецкой разведки? – спросил я.
– Похоже, тут помощи ждать не приходится, – сказал Шептун. – Эти ребята работают исключительно на себя. Любую полученную от меня информацию они через час сливают, а скорее, даже продают половине мира.
Все ясно. Когда Шептун говорил, что хочет отправить на задание кого-то одного, он именно это и имел в виду. Я сидел в тишине, размышляя о Турции и всяких других вещах.
– Что-то не вижу энтузиазма, – заметил наконец президент, обеспокоенно глядя на мое лицо. – Что скажете?
Тут зазвонил телефон, и я подумал: учитывая масштаб обсуждаемых нами вопросов, наверняка стряслось что-нибудь серьезное. Возможно, Северная Корея начала атаку с применением ядерного оружия, чтобы удачно завершить и без того замечательный день.
Президент взял трубку и повернулся к нам спиной, желая создать себе немного личного пространства. Шептун занялся проверкой сообщений на мобильнике. Я выглянул в окно – не каждый день выпадает шанс полюбоваться видом из Овального кабинета, – но из него ничего не было видно.
Я размышлял о несбывшихся мечтах вернуться к нормальной жизни, о привлекательной женщине в бирюзовой блузке, чей номер телефона я никогда не узнаю. Думал о празднике Четвертого июля, о времени, проведенном на морском побережье, обо всем, что так быстро сгорает в огне прожитых лет. Но особенно навязчиво в голову лезли мысли о том, что мир спецслужб никогда не оставляет тебя: он всегда настороже и, затаившись в темноте, готов в любой момент забрать назад своих детей.
И тут мною внезапно овладело дурное предчувствие относительно того, что ждет меня впереди: я увидел нечто столь ясно, словно бы смотрел сквозь стекло. Я плыл на старой яхте с залатанными парусами, ветер быстро гнал ее по чужеземному морю, только звезды над головой служили ориентиром в темноте ночи. И ничего кругом, кроме тишины: громкой, кричащей. И я со стороны видел, что яхта и я сам становятся все меньше. Наблюдая за собственным исчезновением на фоне черной бескрайней воды, я испугался до смерти, до ощущения пустоты в глубине живота.
За все годы, когда я подвергался ужасным опасностям, я в первый раз испытывал такое отчаяние, да и видения никогда прежде меня не посещали. Не нужно быть обладателем докторской степени Гарварда по психологии, чтобы понять: это предчувствие смерти.
Потрясенный до глубины души, я услышал, как президент вешает трубку, и повернулся к нему.
– Дайте нам ответ, – сказал он. – Вы едете в Турцию?
– Когда надо отправляться? – спросил я.
Нет смысла спорить или жаловаться на судьбу. Мрачные у тебя предчувствия или нет, жизнь все равно найдет способ загнать человека в угол. Ты или выдерживаешь испытание, или нет.
– Утром, – ответил Шептун. – Вы будете там глубоко законспирированы. Только мы трое будем знать, кто вы и в чем заключается ваша миссия.
– Нам нужен оперативный псевдоним для работы с вами, – добавил Гросвенор. – Есть какие-нибудь предпочтения?
Яхта и океан, должно быть, застряли в моем сознании, потому что непрошеное слово само сорвалось с губ.
– Пилигрим, – тихо ответил я.
Шептун и президент обменялись взглядами, чтобы убедиться: возражений нет.
– Мне нравится, – сказал Шептун.
– Да, кажется, в самый раз, – кивнул президент. – Пусть будет Пилигрим.
Когда я покинул Белый дом, уже наступил поздний вечер и машин на улицах было мало. Мы с Шептуном ехали по городу, сидя на заднем сиденье правительственного лимузина. Директор разведывательной службы выглядел ужасно: каждый час внеурочной работы брал свою дань, а после двадцати двух часов кризиса его лицо стало серым, как могильный камень.
Хуже того – и ночь не сулила ему покоя.
Поскольку подлинную цель задания знали только мы трое, а расширять круг посвященных было крайне нежелательно, Шептун уже успел предложить себя на роль моего непосредственного руководителя, так сказать резидента. Я буду исполнителем, ему же предстоит курировать мою деятельность. В таких случаях агенту и его резиденту необходимо обговорить миллион мелких подробностей, поэтому я думал, что мы направляемся в его офис, чтобы приступить к этой работе. Планировалось, что я вылечу в Турцию рейсом коммерческих авиалиний через каких-то двенадцать часов.
