Президент пожал мне руку и предложил сувениры на выбор: свою фотографию в рамке или набор мячей для гольфа, которыми играли в Белом доме, – в данных обстоятельствах он сохранил чувство юмора. Шептун же остался, чтобы перекинуться с ним парой слов наедине. Серебряный Лис поместил меня на карантин в пустой офис, откуда я был эскортирован в гараж Белого дома директором Национальной разведки, появившимся через пять минут. Чтобы свести до минимума количество людей, видевших меня, мы пошли пешком по лестнице. Уже через дюжину ступенек Шептун начал дышать с присвистом: у него был лишний вес, а физическими упражнениями он себя явно не изнурял.
Я надеялся, что по пути мы обсудим мою легенду, но Шептун, пробормотав распоряжения шоферу, тут же уединился, подняв в машине перегородку. Проверив, нет ли сообщений на мобильном телефоне, директор Национальной разведки вытащил из портфеля работающий на батарейках прибор для измерения артериального давления.
Он надел на предплечье манжету и закачал в нее воздух. Когда Шептун взглянул на показания тонометра, я тоже прочитал их.
– Господи! – сказал я. – Сто шестьдесят пять на девяносто, так и умереть недолго.
– Нет-нет, это не так уж плохо, – отозвался он. – Представляете, каким высоким было бы давление, будь я таким же разговорчивым, как обычные люди.
Умение шутить не было отличительной чертой Шептуна, поэтому я оценил по достоинству его попытку. Отставив аппарат в сторону, он поудобнее устроился на сиденье. Наверное, ему требовалось несколько минут, чтобы отогнать усталость. Но, к моему удивлению, Шептун выглянул в окно, а потом заговорил:
– Знаете, а у меня юбилей: завтра исполняется тридцать лет с тех пор, как я поступил на работу в управление. Тридцать лет – и ни дня покоя. Такая уж у нас профессия, сами знаете. Все время воюешь с какой-нибудь сволочью.
Я видел его лицо, отраженное в зеркале. Шептун выглядел гораздо старше своих лет и, несмотря на браваду, наверняка беспокоился из-за высокого давления, думал о том, как долго выдержит его организм такие нагрузки.
– Три брака, четверо детей, которых я едва знаю, – продолжал он. – И все-таки у меня завидная судьба, если сравнить ее с участью многих других людей. Но только дуракам не приходит в голову мысль: а удалось ли мне изменить что-нибудь в этом мире? Ну, у вас-то, наверное, не возникнет такой проблемы? Если вы справитесь с поставленной перед вами задачей, даже через полвека люди будут говорить о Пилигриме.
Видимо, я не слишком тщеславен: подобные вещи для меня мало что значат. Я только пожал плечами.
Он отвернулся к окну и продолжил:
– Вы действительно так равнодушно к этому относитесь? Совсем наплевать на подобные материи? Но я вам завидую. Эх, будь я на двадцать лет моложе… Было бы здорово приложить свои усилия в настоящем деле, получить хотя бы один шанс…
– Можете взять этот, Дэйв, – мягко сказал я. Его звали Дэйвом, но вряд ли кто-то об этом помнил. – Отдаю его вам бесплатно. Это задание напугало меня до полусмерти.
Мой собеседник едва заметно улыбнулся:
– Тогда вам прекрасно удается это скрывать. Я задержался у президента – узнать, что он о вас думает.
– Я так и понял.
– Вы произвели на него сильное впечатление. Он сказал, что вы самый хладнокровный сукин сын, которого ему доводилось видеть в жизни.
– Тогда ему просто не повезло.
– Я наблюдал за вашим лицом, когда рассказывал об оспе, – продолжал Шептун. – Возможно, приближается апокалипсис: четыре его всадника уже оседлали коней. Они уже в пути, а вы не проявляете ни малейших эмоций – ни паники, ни даже удивления.
– Верно подмечено.
– Просто потрясающе. Да любой бы на вашем месте…
Меня все это начинало раздражать: я злился, что опять оказался втянут в эту жизнь, в которой никоим образом больше не хотел участвовать.
– Я не был удивлен, – резко сказал я, – потому что, в отличие от так называемых вашингтонских экспертов, кое-что слышал.
– Что именно? – живо спросил он.
Я увидел впереди длинный хвост автомобилей, стоящих в пробке.
– Вам не приходилось бывать в Берлине, Дэйв?
– А при чем тут Берлин? Какое он имеет ко всему этому отношение?
Шептун не знал, к чему я клоню, но решил говорить со мной начистоту:
– Да, я бывал там, еще в восьмидесятые годы, незадолго до разрушения Берлинской стены.
Мне, конечно, следовало это помнить: он тогда работал в ЦРУ, являлся начальником резидентуры в самой жаркой точке холодной войны – в те годы Берлин был столицей шпионажа.
– Вы помните Бебельплац, большую площадь перед собором?
– Нет, она находилась по другую сторону границы, в Восточном Берлине. Парни моей профессии не лазили через Стену.
Шептун улыбнулся, и у меня возникло впечатление, что он с удовольствием вспоминает давно прошедшие деньки, когда врагом были Советы и все знали правила игры.
– В самом начале моей карьеры, – продолжал я, – меня направили в берлинский офис «Дивизии». Оттуда я поехал в Москву, где встретился с тогдашним Синим Всадником.
Он пристально посмотрел на меня, осознав, что мы никогда не говорили с ним об этом. И заметил:
