– Ем. – Наконец Оливия проглотила фрукт, но все еще ощущала его вкус во рту. Годом ранее она вылила бы тягучую жидкость из тарелки прямо на Даниэля. Самый подходящий момент, чтобы навредить ему. Но сейчас ей хотелось, чтобы он быстрее ушел отсюда и оставил ее один на один с еще одной ярко-рыжей половинкой.
Даниэль нахмурился:
– Ты нервничаешь?
– Я ем персики, только когда нервничаю?
– Твои руки дрожат, – спокойно ответил он, не собираясь уходить.
Может быть, наступило время сказать то, что действительно заставляло ее нервничать?
– Герберт бросил Мелани. – Оливия выдохнула и поставила тарелку на стол. Аппетит резко пропал. – Я не перееду к тебе сейчас, я нужна ей дома.
Взгляды пересеклись, она видела, как у капитана появились морщинки между бровями.
– Даниэль, – Оливия с мольбой смотрела на него, – ей очень плохо, она много плачет, вернее, она постоянно плачет. Я… я хочу быть с ней. Это важно. Я нужна ей…
Он не отвечал. Персик был явно лишним, ее снова затошнило. Снова озноб прошел по ее коже. Почему он молчит? Это молчание заставляет ноги подкашиваться и прерывисто дышать.
– Скажи хоть что-нибудь, – прошептала она.
– Хорошо, – наконец произнес он. Но она не это хотела услышать. «Хорошо» – это не хорошо, это плохо. Она ждала тысячи самых разных реакций, но среди них не было «хорошо».
Он ушел, оставив ее наедине с тарелкой, на которой, как полная луна, лежала половинка персика. Дрожащей рукой Оливия убрала ее обратно в холодильник, не понимая, как она вообще могла хотеть его долгое время. Сейчас единственным местом назначения стал туалет. Обливаясь холодным потом, она рукой держалась за стену, и единственное, что было в ее желудке, вышло наружу. Стало легче. Персики – не ее еда. Говорят, что, когда долго живешь с человеком, перенимаешь его привычки и желания. Она пробыла с Даниэлем слишком много времени, чтобы остаться собой.
По прилете в Гамбург первое, что она сделала, – позвонила Мел в Дубай.
– Я переживаю за тебя. Как ты?
– Слишком много думаю, Оливия. Слишком много мыслей крутится в голове. Мне кажется, будет лучше, если я вернусь домой в Лондон.
– Ты что! – воскликнула Оливия в трубку, привлекая внимание членов своего экипажа. – Ты не можешь бросить то, о чем мечтала! Это слишком просто, Мел, в жизни не бывает легких путей. Это еще одно испытание, подножка судьбы. Надо быть сильнее.
– Для тебя. Мои мечты были другими – я хотела создать семью, видеть Герберта каждый день, просыпаться с ним и засыпать. Работа для меня не так важна, как для тебя.
– Не делай этого, Мел. Твоя жизнь только началась, и скажи судьбе спасибо, что отвела от тебя этого мерзавца.
Даниэль, находясь поблизости, слышал каждое слово. Ему хотелось поговорить с ней, но это было невозможно. Единственное место, где можно сделать это, – возле бассейна. Если повезет и никого не окажется рядом.
Их ждал странный отель с двухместными номерами для летного состава. Единственная гостиница мира, в которой они не могли быть наедине. Оливия разделила комнату с Ниной, слушая ее бесконечные разговоры:
– Даниэль сказал, что скоро будет рейс в Любляну. Мечтаю оказаться дома.
Оливия улыбнулась, не услышав слов. Хотелось остаться одной, но в номере это было невозможно.
– Я спущусь вниз на ужин. – Она вышла в коридор, наступая на коврик, на который когда-то ее, мокрую, поставил Даниэль. Она помнила все до мелочей.
Столик, за который она села, находился напротив стола Даниэля. Здесь ничего не изменилось за столько времени. Все те же фонари тускло освещают бар, та же каменная тропинка среди густой листвы бежит к бассейну, и прохладный ветерок заставляет мерзнуть. Изменились лишь люди. Кроме одного человека. Даниэль сидел с Марком, изредка поглядывая в сторону Оливии. Она чувствовала это и боялась повернуться. Еда все еще не лезла в нее, но девушка заставляла себя есть через силу.
Оливия заставляла себя слушать болтовню девушек, сидящих за столиком, но мысли возвращались в тот самый вечер, когда она была здесь с Мел. Они смеялись и пили мохито, разговаривали по душам и делились историями. Оливия жаловалась на своего капитана… И еще тот странный вопрос подруги: «Что ты чувствуешь к Даниэлю Фернандесу?»
Оливия положила вилку на тарелку – больше не могла насильно пихать в себя еду. Она вспомнила клочок тетрадного листа с обожженными краями и ответом.
– Пойду спать, я очень устала.
Но она не пойдет спать, потому что в памяти еще свежа картинка, как Мел прячет жженую бумагу под плитку возле бассейна. Она пойдет туда и достанет ее в надежде, что это сделал кто-нибудь другой.
Она молилась, поднимая плитку, никогда не узнать ответ, но сложенная в четыре раза бумага все еще лежала там. Покрытая землей, принимающая через себя дожди, она стала тонкой и серой. Боясь открыть, девушка прижала письмо к груди. Хотела ли она знать, что там написано? Интерес ведь всегда берет верх над страхом…
Сделав пару шагов назад, она присела на низкую каменную ступеньку и, посмотрев на голубую воду бассейна, на отражение света ламп в ней, наконец развернула листок.
«Спроси свое сердце».
