– Я думаю, твой брат сам и
– Гильермо, – отвечаю я, – ты мог бы стать моим отчимом.
И я бы сделала твою жизнь не-вы-но-си-мой.
Запрокинув голову, он хохочет.
– Да, это я вижу. Ты была бы, как исчадие ада.
Я улыбаюсь. Наше общение до сих пор очень естественное, хотя для меня оно теперь окрашено чувством вины из-за папы. Я возвращаюсь к своей глиняной модели и начинаю нежными движениями придавать форму маминому плечу, потом руке.
– У меня такое чувство, что я в каком-то смысле знала, – говорю я, дойдя до изгиба локтя. – Не могу сказать, что именно я знала, но мне казалось, что я должна сюда попасть. Мне с тобой стало лучше. Гораздо лучше. До этого я была вся закрытая.
– Вот что я думаю, – отвечает он. – Что, может, Диана била твои вазы, чтобы ты шла искать того, кто режет по камню.
Я смотрю на Гильермо.
– Да. – У меня по спине бегут мурашки. – Вот и я тоже.
Ведь кто знает? Кто знает хоть что-нибудь? Кому известно, кто дергает за веревочки? Или что? Или как? Может, судьба – это лишь то, как ты сам себе рассказываешь историю собственной жизни? Какой-нибудь другой сын мог услышать последние слова своей матери не как пророчество, а как наркотический бред и вскоре забыть. Другая девочка могла бы не рассказывать себе сказок о любви к человеку с нарисованного братом портрета. Кто знает, действительно ли бабушка верила, что первые весенние нарциссы приносят удачу, или просто ей хотелось погулять со мной по лесу? Кто знает, верила ли она сама в свою библию, или ей просто нравилось жить в мире, где надежда, творчество и вера побеждают доводы рассудка? Кто знает, существуют ли вообще привидения (извини, бабуль), или воспоминания о любимых живут и дышат лишь внутри тебя и разговаривают с тобой, пытаясь любыми средствами привлечь твое внимание? Кто знает, где Ральф? (Извини, Оскар.) Никто не знает.
И все мы по-своему разбираемся с этими тайнами.
А кто-то на них плавает и называет это домом. Сегодня утром мы были на «Тайне», папе понравилась хозяйка, Мелани, – в смысле, реально понравилась. Они договорились выпить сегодня на палубе ковчега. Нам он сказал, что они будут обсуждать сделку, пытаясь скрыть суперсумасбродскую ухмылку.
Я вытираю руки об оказавшееся под рукой полотенце, лезу в рюкзак и достаю из него мамину книгу о Микеланджело, которая принадлежит Гильермо:
– Я ее украла. Не знаю зачем. Прости.
Он берет книгу, смотрит на мамино фото.
– Она звонила мне в тот день, когда села в машину. Она была очень расстроена, просто ужасно расстроена. Говорила, что надо будет встретиться и поговорить. Поэтому, когда ко мне пришел Ноа и сказал… Я уверен, что это она и хотела мне сообщить: что передумала.
Собираясь домой, я захожу к ангелу и загадываю последнее желание. Про Ноа и Брайена.
Лучше ставить на всех лошадей сразу, милая моя.
В четверг через две недели мы с папой стоим на ступеньках, снимаем гидрокостюмы. Он плавал просто так, я – на доске, точнее сказать, волны швыряли меня, как тряпичную куклу, – это было абсолютно круто. Вытираясь, я не спускаю глаз с тропинки, которая начинается через дорогу, поскольку совершенно уверена, что место, в котором Ноа назначил Брайену встречу на пять часов, где-то в лесу, где они провели все то лето.
Брат рассказал, что нашел в сети адрес Брайена и отправил ему серию своих рисунков – он маниакально работал круглыми сутками – под названием «Невидимый музей». Через несколько дней на сайте появился ответ на его сообщение: «Я приду».
На прошлой неделе Ноа получил приглашение в ШИК – после того, как я послала туда фотографии его настенной живописи. Я сказала Сэнди, что уступлю брату свое место, если потребуется. Но не потребовалось. Ноа не решил, что будет делать.
В карнавале красок закатного неба, держась за руки, из леса выходят Ноа с Брайеном. Брайен первым замечает нас с папой и отдергивает руку, но Ноа тут же берет ее снова. Брайен при этом щурится, и его губы расходятся в такой открытой улыбке, от которой щемит сердце. Ноа, как и всегда, в компании Брайена так счастлив, что его едва не разрывает на кусочки.
