Небо повсюду полностью

Бабуля беспокоится обо мне. Не только потому, что моя сестра Бейли умерла месяц назад, и не только потому, что я уже шестнадцать лет ни слова не слышала от мамы, и даже не из-за того, что все мои мысли заняты исключительно сексом. Она забеспокоилась оттого, что на одном из ее комнатных растений появились пятна.

Почти все семнадцать лет моей жизни бабуля верила, что этот конкретный цветок (понятия не имею, как он называется) отражает мое физическое, эмоциональное и духовное состояние. Со временем я и сама в это поверила.

Я сижу в комнате. В противоположном ее углу бабуля (сто восемьдесят сантиметров, облаченные в платьице с цветочным орнаментом) нависла над пятнистой листвой.

– Только не говори, что на этот раз он не поправится! – обращается она к дядюшке Бигу Этот местный арборист, любитель марихуаны и вдобавок ко всему безумный ученый, знает обо всем понемножку. Но о растениях ему известно решительно все.

Задавая этот вопрос, бабушка смотрит на меня. Любому постороннему наблюдателю это показалось бы странным, даже нелепым, но дядюшка Биг все понимает: он тоже не отрывает от меня взгляда.

– На сей раз болезнь крайне серьезна, – зычно возглашает он, словно стоит на сцене или читает проповедь с кафедры. Что бы ни говорил дядюшка, слова его звучат внушительно. Даже просьба передать соль в его устах казалась библейской заповедью.

Бабуля в отчаянии закрывает лицо руками, а я снова принимаюсь черкать стихи на полях «Грозового перевала». Я уютно устроилась в углу дивана. Говорить сейчас бесполезно. Можно хоть полный рот скрепок напихать, никто и не заметит.

– Но раньше цветок выздоравливал! Помнишь, когда Ленни сломала руку?..

– Тогда листья пошли белыми пятнами, – уточняет дядюшка Биг.

– Или вот даже прошлой осенью. После прослушиваний на первого кларнетиста, когда ее оставили на побочной партии.

– Теперь пятна бурые.

– Было и еще…

– На сей раз все иначе.

Я поднимаю взгляд. Эта долговязая парочка все еще таращится на меня с тревогой и скорбью в глазах.

Цветоводческая компания Кловера может по праву гордиться садом бабули. Во всей Северной Каролине вы не встретите ничего подобного. Розы тут по весне взрываются таким безумным фейерверком красок, что перед ним меркнут все закаты, а благоухание от них разносится такое густое, что городские предания гласят: вдохнешь его – и в ту же секунду падешь жертвой любви. Но сколько бы бабуля ни старалась, и усилия ее, и талант в случае с этим цветком не приносили никаких плодов: он отражал события моей жизни, не подчиняясь естественным законам и не обращая внимания на уход.

Я кладу книжку и ручку на стол. Бабушка склоняется к растению и шепчет ему, как важно сохранять joie de vivre, а потом шаркает к дивану и садится бок о бок со мной.

Громадный Биг плюхается рядом с ней. И мы так и сидим весь день втроем, уставившись в пустоту, и наши одинаковые шевелюры напоминают взъерошенных ворон с блестящими черными перьями.

Мы так живем с тех пор, как месяц назад моя сестра Бейли внезапно скончалась от аритмии, репетируя сцену из «Ромео и Джульетты» для местного театра. Будто пока мы смотрели в другую сторону, кто-то пропылесосил горизонт, и мир исчез.

(Написано на обертке от чупа-чупс, которую нашли на тропинке к реке Рейни)

Я возвращаюсь в школу. Да, я так и думала: толпа расступается передо мной, как Красное море перед иудеями. Разговоры стихают. Глаза блестят от взволнованного сочувствия. Все смотрят на меня, не отрываясь, словно я сжимаю в объятиях бездыханное тело Бейли. Наверное, так оно и есть. Ее смерть охватывает меня со всех сторон. Я вижу ее, и остальные тоже видят. Словно стоит прекрасный солнечный день, а я с ног до головы закутана в мешковатое черное пальто. А вот чего я не ожидала, так это внезапной шумихи вокруг новичка по имени Джо Фонтейн. Он появился в тот месяц, пока меня не было в школе. Куда бы я ни пошла, везде слышу одни и те же разговоры:

– Ты уже видела его?

– Он похож на цыгана.

– На рок-звезду.

– На пирата.

– Я слышала, он играет в группе. Называется «Дайв».

– Он вроде гениальный музыкант.

– Кто-то мне сказал, что раньше он жил в Париже.