"До восьмого марта вел календарь в уме. Потом сбился... Ураган буйствовал пять дней. Но, когда приутих, легче не стало... Самым трудным, я бы сказал - критическим, днем были шестые сутки. Дышать уже было нечем, хотя легкий поддув ещё чувствовался. В центральном на пятые сутки нас похоронили. Но адмирал Касатонов, руководитель спасательной операции, приказал числить нас в живых до самого последнего дня. Конечно, мы ничего о том не знали и сообщить о себе не могли, но чувствовали, что воздух через дифферентовочную цистерну мало-помалу идет...
Так вот, на шестой день отчаянные головы стали предлагать: мол, пожар в девятом утих - перебежим в восьмой. Но ведь там же дикая загазованность. "А как в Освенциме спасались? В газовых камерах, - напирал Володя Давыдов. - Платок мочой смачивали и через него дышали. А у нас вода есть, ИПы... Проскочим как-нибудь". - "Не проскочим! - отвечали ему. - Там все штормом завалило. Да и настил, скорее всего, прогорел. В темноте провалимся - всем каюк".
На всякий случай встал к люку. Если кто силой попытается открыть завалю. Спортом занимался... Но, к счастью, никто не рискнул. А если бы кто и рискнул, все равно не отдраил бы люк: клинковый запор заварило пламенем. Хорошо, что мы о том не подозревали. А то ещё тягостнее было бы... Конечно, подбадривал людей, как мог. Внушал: надо погоду ждать, океан успокоится спасут.
Еще морячок у нас был, из циркового училища. Пришлось ему поработать в отсеке в режиме клоуна. О представлениях рассказывал, смешные репризы вспоминал... О детях своих говорили. Это тоже жить заставляло. Моему-то огольцу, Андрюхе, восьмой годок шел...
А вообще муторно было. Темнота давила. Углекислотой надышались уже до одышки. Многие лежали ничком, и только качка переваливала с боку на бок, как трупы. Некоторых в гальюн приходилось под руки отводить. Штатного гальюна в отсеке не было. Нашли местечко в трюме. Вконец ослабевших на подвеске спускали... Фильтр самодельный придумали, из кусков верблюжьего одеяла. Но все равно вонь шла. Можете представить, чем мы дышали, кроме дыма и углекислоты. Та ещё атмосфера была. Я говорил ребятам - мы на любой планете теперь выживем. Хоть в отряд космонавтов записывайся..."
Мы сидим в кабинете Полякова. В распахнутое окно налетает летний ветерок, настоянный на хвое гатчинских сосен. После таких рассказов хочется вдыхать этот воздух полной грудью и радоваться его обилию.
Борис Александрович давно ушел со службы в запас. Живет и работает в доброй старой Гатчине инженером по строительству при одном из петербургских НИИ. Растит внука.
Голубоглазое кругловатое лицо его улыбчиво и открыто, только быстрая мимика, слишком быстрая смена улыбок и хмурых гримас выдают в нем подводника, наигравшегося со смертью...
Поляков:
"Иногда накатывала чудовищная тоска, и тогда казалось, будто на лодке вообще не осталось никого в живых и нам так и придется болтаться в океане, пока не перемрем. Ведь никаких звуков, выдававших присутствие экипажа, мы не слышали. Только один и тот же сводящий с ума плеск волн над головой. А что, если экипаж давно покинул лодку, а нас посчитали погибшими? Что, если лодка уже наполнилась водой и вот-вот канет в пучину?
Чего только не приходило в голову! А время в темноте тянется особенно нудно.
И вдруг однажды слышим слабый стрекот вертолета. Ну, тут воспрянули! Ищут, спасают... Спасут!
Вертолет кружил явно над нами. Разумеется, мы ничего не знали о том, что происходит за стенками нашей темницы. Только догадки. Зато теперь по шуму вертолета могли определять время суток: работает - значит, день, затих - ночь...
Смысл всех усилий спасателей сводился к тому, чтобы подать на лодку силовой кабель. Своей энергетики на К-19 не было. Реактор заглушен. И только 8 марта ценой невероятных усилий удалось дать питание на распредщит № 1, с которого и попытались провентилировать погорелый отсек. Но неудачно. Притихший пожар в нем снова разбушевался...
Возобновившийся пожар стих сам собой. Но ушло ещё десять суток на то, чтобы повторить попытку провентилировать отсеки. И только 18 марта, когда океан застыл в штиле и удалось перекинуть на лодку электрокабель, мы услышали гул вентиляции, а потом долгожданный стук из девятого. По азбуке перестукивания нас предупредили, чтобы мы выходили с закрытыми глазами. Иначе могли ослепнуть от непривычного яркого света. Потом взломали ломиками замок нашего люка".
Это случилось на двадцать третьи сутки их чудовищной робинзонады. К тому времени на ногах держались лишь двое: капитан-лейтенант Поляков и ещё один моряк. Остальных выносили на руках.
Поляков с превеликим трудом одолел полсотни шагов до ракетного отсека. Там было устроено нечто вроде походного лазарета, где спасенные шесть часов отлеживались в тепле, прежде чем их переправили на плавучую базу "Магомед Гаджиев".
Поляков:
