...Потом, на плоту, мы друг друга поддерживали, да и самолеты надежды много давали. Вначале ещё терпимо было. А потом, примерно через полчаса, волнение усилилось и нас стало накрывать с головой. Многих стало просто отрывать и уносить. А кто-то и сам терял силы: глаза стекленели, на губах пена выступала, отпускал леер и тут же уходил под воду.
Механик, капитан 2-го ранга Бабенко, до последней минуты повторял: "Где корабли? Где корабли?.."
У капитан-лейтенанта Богданова часы шли, и все спрашивали, сколько там до восемнадцати осталось. А он подбадривал: "Ребятки, потерпите немного, пять минут осталось". И так с добрых полчаса у него все ещё "пять минут" оставалось. Поддерживали нас, пока были живы, старпом, капитан 2-го ранга Аванесов, начпо Буркулаков... Все верили, что нас не оставят, не бросят.
А потом вдруг под нами что-то взорвалось. Тряхнуло так - решили, плот лопнул. Осмотрелись - все в порядке. Ну и, чтобы панику пресечь, запели "Варяга".
А командир БЧ-4 (связи) капитан 3-го ранга Володин до последних минут все повторял: "Ребята, я сам был на связи, я сам слышал, как летчики передали: "Корабли идут на помощь".
И когда самолеты стали стрелять ракетками, мы поняли - помощь близка, на нас наводят суда, надо продержаться во что бы то ни стало. И мы держались..."
Капитан медслужбы Л. Заяц:
"Где-то за полчаса до гибели лодки я спустился вниз, зашел к себе, взял фото дочери и сына. Хотел забрать и книги, что прихватил из дома, "Гойю", "Рассказы о Пушкине" Тынянова, но оставил на полке. Подумал, что здесь они будут целее, чем на плавбазе. Я не сомневался, что нас поведут домой на буксире. На всякий случай попрощался с каютой, погасил свет. Поднялся наверх и увидел, как глубоко ушла корма в воду. Раньше как-то не смотрел в ту сторону - головы было не поднять, а тут - сердце екнуло.
Больные мои спрашивают: "Ну как там?" Я их успокаивал: "Нормально". Подошел к Волкову, командиру электротехнической группы, поправил повязки, тихо спросил: "Коля, как ты думаешь, продержимся?" Он мне так же тихо: "Слишком быстро нарастает дифферент..." Я поднялся чуть повыше, вижу корма на глазах уходит в воду и нет никакой силы, чтобы удержать, остановить её погружение. Тут стали спускать плотики. Я к Коляде:
- Борис Григорьевич, больных надо в первую очередь.
- Да, конечно.
Я ждал, что плотик вот-вот появится по правому борту. А его все нет и пет. Я перешел на левый борт. Капитан 3-го ранга Манякин, комдив движения, рванул за пусковой линь, раздался хлопок, и плотик стал надуваться. Его мгновенно перевернуло. Все, кто стоял рядом, и Коляда, и Григорян, пытались вернуть его в нормальное положение. Одной рукой держались за леер ограждения рубки, другой рвали линь, когда волна подбрасывала плот. Четыре попытки не удались, плот был слишком тяжел, пятая, самая сильная волна и вовсе перекинула плот через надстройку на другой борт. Только тут я заметил, что стою в воде, рубка быстро погружается, лодка становится торчком. Крики. Шоковое состояние. Оторопь берет, когда посреди моря твердь уходит из-под ног. Все ринулись вплавь. Неразбериха, толкотня. Ближайшая к лодке сторона плота была тут же облеплена. Я плыл в фуфайке и чехле от "канадки". Натыкался на кого-то, на меня натыкались. Плавать умели почти все, кроме старшего мичмана Еленика (он пошел на дно сразу, ни за кого не цепляясь, без криков о помощи), матросов Головченко и Михалева.
Отчетливо помню мысль: "Боже, какая нелепая смерть! Неужели и мне так придется?!" Перед глазами встали мама, дети. "Что маме скажут? Где могила сына?!" И тут все внутри поднялось, волна жизни такая накатила, откуда силы взялись - вцепился рукой в леер плотика, а рядом Игорь Калинин вскарабкался сам и других стал втаскивать. На плоту собралось человек тридцать, а то и больше. Я смотрел на них, как на счастливцев, которым дарована жизнь... Во-первых, как врач знал, что в этой воде минут через двадцать наступит холодовой шок и остановится сердце, во-вторых, силы и без того уже меня покидали. На плот мне не забраться... Рядом мой бывший пациент, обгоревший лейтенант Шостак, налегке, без одежды, залез на плот. Прошу его:
- Саша, дай руку.
Он спустил ногу, в неё я и вцепился. Кто-то крикнул:
- На плотик больше не влезать! Иначе все потонем.
И, кажется, мичман Каданцев, у него голос громкий, четко скомандовал:
- Разберитесь вокруг плотика!
Все расположились более-менее равномерно, и плотик выровнялся. Но волны накрывали нас с головой. Манякин захлебнулся прямо на плоту. Я почувствовал, что мне мешают брюки, скинул их. Потом, когда меня вытащили, то оказалось, что я в ботинках, но без трусов.
Минут 30 - 40 я держался за ноги Шостака. Потом мне удалось забросить на плотик и вторую руку. Вцепился намертво. Так меня и сняли.
Рыбаки приняли нас как родных. Оттирали всем, что содержало хоть толику спирта, - одеколоном, лосьонами, даже французский коньяк не пожалели".
Есть ли более жизнеутверждающее чтение, чем рассказы людей, переживших смерть? Пусть кому-нибудь вспомнятся в трудную минуту эти строки.
