Представьте условия их работы. Камера - железная бочка, свободный диаметр, в котором они работают, это сто двадцать семь сантиметров высоты. В каждом отсеке лежат по два человека на койках, вокруг них и хлопочут врачи. Здесь же надо наладить систему внутривенного вливания, постоянно идет подача газа, вентиляция отсеков сопровождается диким шумом, освещенность слабая. Выявилась полная неприспособленность камеры для оказания клинической помощи. К тому же и санитарно-гигиенические характеристики очень низкие. И вот в таких условиях надо было оказывать реанимационную помощь целых 105 часов! Почти пять суток! И, понимая, что рано или поздно наступит предел силам врачей, мы решили прошлюзовать к ним ещё одного коллегу, врача-реаниматора. Это оказалось кстати, потому что оба доктора - Васильев и Шабалов - были на грани истощения сил. Они просили меня: "Александр Иванович, дайте передохнуть! Уже шприц не видим! Руки ничего не чувствуют".
А ведь надо было не только иглу видеть, но и вводить её в вены - в вены, которые почти у всех оказались спавшимися.
А у меня было ещё шесть больных, на "Ленке", в декомпрессионной камере. Кроме того, здесь же, на "Жигулях", ещё в двух отсеках, находились те двое - Ямалов и Шарыпов, которые вышли раньше. Плюс к ним - Иванов и Мальцев на другом судне.
Но и это не все. В самый крутой момент получаем доклад с "Машука", что там спустили группу водолазов, которые обследуют С-178 в поисках оставшихся, определяют, что нужно делать для подъема лодки. И первая же пара через 52 минуты работы под водой потеряла сознание. Водолазов экстренно подняли. У обоих - по предварительному диагнозу - баротравма легких. Но поскольку здесь у меня оставалось гораздо больше тяжелобольных, решил: на катере быстренько иду на "Машук", осматриваю больных, выдаю рекомендации и возвращаюсь на "Жигули". Так и поступили. Состояние ребят в камере на "Машуке" было лучше, повреждения односложные: у одного баротравма, у второго - кислородное отравление и отравление углекислым газом. Оба вполне благополучно проходили режим лечебной компрессии.
Когда я вернулся на "Жигули", то увидел, что два моих врача спят в барокамере мертвецким сном. Полчаса не мог их разбудить. Можно связаться с камерой по телефону, но когда спит смертельно усталый человек, то будить его совершенно бесполезно. Есть выход: берешь деревянный молоток и стучишь по стальному корпусу камеры. Я колотил по тому месту, к какому приткнулись головами мои доктора. Полчаса на пересмену с водолазами. Грохот стоял на весь корабль! Наконец очнулся Васильев. Шабалова я так и не смог разбудить. Уже потом выяснилось, что он впал в коматозное состояние: в камере у него неожиданно разыгралась болезнь Боткина, инфекционный гепатит. Пришлось его перевести в смежный отсек и заниматься им отдельно.
Реаниматолог, который перешел туда, впервые оказался в этой "диогеновой бочке". Тут ещё на психику влияет отсеченность от внешнего мира, когда резко снижен поток информации, поток привычных раздражителей. Мы, врачи, называем это сенсорной депривацией, голодом чувственных ощущений в восприятии. Только хорошо подготовленный человек может переносить сенсорную депривацию.
Вдруг замечаю: у майора Мадлена начинаются признаки клаустрофобии, боязни замкнутого пространства. Пришлось прошлюзовать к нему в камеру ещё одного врача - хирурга майора Багияна. Вчетвером им работалось уже легче.
С тяжелобольными было так. Только на одного навалимся всеми нашими общими усилиями, всеми медикаментозными средствами, только одного чуть-чуть подтянем к уровню, когда его состояние из очень тяжелого переходит в среднюю степень тяжести, начинает тяжелеть второй; вытянем второго, тяжелеет третий, подправим третьего, тяжелеет четвертый... И вот так постоянно мотались от одного к другому. А до окончания лечебной рекомпрессии ещё около двух суток. Правда, к этому времени на борт судна уже прибыли специалисты из Военно-медицинской академии, прибыл начальник кафедры физиологии подводного плавания и аварийно-спасательного дела генерал-майор Иван Акимович Сапов, начальник кафедры военно-морской терапии генерал-майор Синенко. Оба профессора, высшие авторитеты в нашей морской медицине, и консультации с ними убедили: те меры, которые мы предприняли, правильные.
