– О боже правый, что случилось?
– Все в порядке, не волнуйся.
По правде говоря, я чувствую себя жалким придурком. Ибо с первым лучом солнца выскочил из дома и побежал – куда? Правильно, к Одри. За помощью. И только обменявшись с ней парой реплик, я понимаю, что весь дрожу. Солнышко пригревает, но кожа отчаянно пытается оторваться от плоти.
«А почему она держит меня на пороге?» – вяло удивляюсь я, и ответ вырисовывается сам, после нескольких мгновений неловкого молчания: это парень с работы.
– Кто там? – спрашивает он.
– А, это… – начинает мяться Одри.
Она неловко себя чувствует, это видно.
А потом небрежным тоном роняет:
– Просто Эд зашел.
Вот так. Просто Эд.
– Ладно, до скорого тогда.
И я начинаю пятиться, ожидая…
Чего ожидая?
Да того, что она пойдет за мной.
Но Одри не идет.
Только выходит на крыльцо. И спрашивает:
– Ну ты же будешь дома позже?
– Не знаю, Одри, – продолжаю пятиться я.
И это правда. Я и впрямь не знаю, буду ли дома. Джинсы кажутся невообразимо старыми, они оплетают мне ноги, как побеги вьюна. Рубашка обжигает холодом. Куртка царапает руки, волосы растрепаны, а глаза, судя по ощущениям, красные от недосыпа. А еще я так и не узнал, какое сегодня число.
«Надо же, просто Эд», – думаю я. И поворачиваюсь.
Просто Эд уходит.
Просто Эд уходит быстро.
Ускоряет шаг, пытаясь перейти на бег.
Но спотыкается.
Загребает ногой землю и снова идет медленно. Из-за спины слышится голос Одри, она зовет, громче и громче:
– Эд? Эд?!
Просто Эд оборачивается.
– Я потом зайду, ладно? – спрашивает она.
Просто Эд смиренно вздыхает – ладно.
– Хорошо, – говорит он вслух. – Пока.
И идет прочь. Внутреннему зрению предстает образ Одри, как она стоит в дверях. На ней болтается футболка, – Одри в ней спит. Немного взъерошенные после сна, красивые волосы. Округлые бедра. Стройные, золотистые от загара ноги. Сухие, еще пухлые со сна губы. Следы поцелуев на шее.
Она пахнет близостью, пахнет сексом.
Я корчусь в безмолвной муке: «О, как бы я хотел, чтобы такой запах шел и от меня».
Но от меня разит запекшейся кровью и пролитой на куртку выпивкой.
Погода стоит прекрасная.
На небе ни облачка.
«Кстати, Эд, для информации, – напоминаю я себе, поедая хлопья с молоком. – Сегодня вторник. Ты работаешь».
Поэтому трефовый туз отправляется в тот же ящик комода – в компанию к бубновому. На мгновение мне представляется полный набор тузов, разложенных веером, как при игре в карты. Вот уж никогда бы не подумал, что мысль о четырех тузах в руке будет мне отвратительна. Играя в карты, ничего лучше и желать нельзя. Но жизнь – не карты, увы.
Вскоре Марв непременно на меня насядет, требуя, чтобы мы делали по утрам пробежки. Все-таки на носу «Ежегодный беспредел». Я даже хихикаю, представляя, как это будет выглядеть: мы с Марвом босиком трусим по сонным лужайкам перед домами, разбрызгивая росу и пугая крапиву. Когда играешь босиком, нет смысла тренироваться в кроссовках.
Одри заявляется ближе к десяти. Умытая и свежая после душа. Она пахнет чистотой. Волосы забраны в тугой хвостик, и лишь несколько роскошных прядей падают на глаза. На ней джинсы, коричневые ботинки и голубая рубашка с нашивкой на кармане: «Свободное такси».
– Привет.
– Привет.
Мы садимся на крыльце, свесив ноги. На небо выползли первые облака.
– Что написано на новой карте?
Прочистив горло, я спокойно сообщаю:
– «Помолись у камней дома твоего».
Одри отвечает растерянным молчанием.
– Что бы это могло значить? – наконец спрашивает она.
И смотрит на меня. Я чувствую ее взгляд. Он мягкий и добрый.
– Понятия не имею.
– А что случилось с головой и… – Сейчас во взгляде Одри беспокойство соседствует с явным неудовольствием. – …В общем, со всем остальным, – наконец находится она. – Эд, ты выглядишь ужасно.
– Знаю. – Слова падают мне на ноги и соскальзывают на траву.
– А что ты делал по адресам, которые были на первой карте?
– Ты правда хочешь знать?
– Да.
Я начинаю говорить, и перед глазами как живые встают люди из моего рассказа.
– Ну, мне нужно было почитать книжку одной пожилой леди, доказать девушке, что она победит, бегая только босиком – даже со сбитыми в кровь ногами. И… – Тут мой голос становится очень, очень спокойным: – Я должен был убить человека, который насиловал свою жену каждую ночь.
Солнце выходит из-за облака.
– Ты это серьезно?
– А зачем мне выдумывать?
Вообще-то в моем голосе должна была прозвучать неприкрытая враждебность. Но с ней не заладилось. Наверное, не осталось сил.
Теперь Одри не глядит на меня: боится по выражению лица понять, что я не вру.
– И ты… сделал это?
На меня вдруг наваливается чувство вины: ну зачем я грузил ее этим рассказом? Чем она мне поможет? Ничем. К тому же ей не понять. Откуда ей знать, как это – чувствовать руки ребенка, этой девочки, Анжелины, на своей шее? Или видеть, как сдерживает слезы женщина, наклоняясь к полке с продуктами в супермаркете? Откуда ей знать, насколько холодна рукоять пистолета? Или как глубоко отчаяние вдовы, которой непременно нужно было услышать: «Да, Милла. Ты меня берегла. Как зеницу ока».
