Вот так, Юрьевна. Пока ты в Минске свое дело потихоньку делала этот вот народный мститель с тобой в одних автобусах ездил. Может ты даже талончик у него проверяла. А он тебе улыбался. Убийца собственного отца тебе улыбался, а ты и не догадывалась, потому что не могла ты тип человека распознать, не додумалась сразу.
И сейчас он в Минске ездит. Безнаказанный, спокойный, с чувством выполненного долга. А может уже другими делами занят. Двухкомнатная квартира в Заводском районе — ради этого на многое можно пойти. А потом себя успокаивать: я не для себя. Я для семьи, для детей.
«Как же так получилось, что он отца проклял? За что?»
«Ну, отец его с матерью разошелся, потому что другую себе нашел. Он об этом мне всю жизнь рассказывает. Напьется — и все об этом. Все тот день вспоминает, когда приехал как-то домой из Крыма, а там отец с этой своей новой любовью в постели голые лежат, выпивают. Ну, и все такое... Он тогда отца простить так и не смог. Возненавидел его просто. Он же такой чистый мальчик был, невинный. В любовь верил, дурачок. В его-то возрасте... Так что вы решили? Что с нами делать будете?»
«А с матерью что случилось?»
«Ну, умерла. От рака или от чего-то такого. Какая разница?»
«И он с этой новой любовью, значит, в той квартире до сих пор живет…»
«Они тогда поспорили. Подрались даже, и отец ему сказал: чтобы я тебя больше здесь не видел. А тот ему: будь ты проклят, папа. Пафос какой... Тошнит прямо... Но он такой — до сих пор чистенького из себя строит. Нарцисс, как и все художники... Да что я вам рассказываю? Вы вообще кто?»
«Меня Зинаида зовут. Я из Минска. Помочь вам хочу».
«Да не нужна нам помощь! Слышите? Пошли вы все с вашей помощью! Не хочу я здесь жить, ясно?»
И тогда послала она меня на три буквы, но я уже знала все, что хотела.
«Вот, — сказала я. — Смотрите. Вы же знали, правда?»
И достала из сумочки все те письма и фотографии. Пошла прямо на эту женщину и по одной ей показываю, прямо в лицо ей тычу.
«Смотрите! Это ваш муж рисовал и отцу подбрасывал. Чтоб его до могилы довести и квартиру скорей получить. А когда понял, что отец держится и умирать не собирается, то в Минск поехал, отца подкараулил на темной улице и... Уж не знаю, что там было, но отец головой ударился и умер. Может в автобусе, а может сразу. Это представить нетрудно. Посадил мертвого в автобус, будто пьяного, коньяк ему подбросил, телефон, а сам вышел на следующей... Так было? Так?»
«Нет!»
«Это вы его подговорили? Ради квартиры? Квартиры двухкомнатной в Заводском районе! Лучше признайтесь, женщина моя дорогая. Прошу вас, признайтесь! Или скажете, что он это все без вашего ведома провернул? Ради вас. Но это все равно убийство, понимаете? Все равно: убийство! Даже если из самых благородных побуждений!»
«Да нет, говорю я вам! Нет!»
Но я ее уже не слышала.
«Все это херня какая-то!» — крикнула она.
Мы стояли уже совсем вплотную друг к другу. У нее кулаки сжимались, да и у меня руки чесались, чтоб урок ей преподать, на всю жизнь. Но тут она на детей крикнула, чтоб из дома вышли, а сама как-то обвисла вся и села на табуретку.
«Вы послушайте... Зинаида…»
Села я рядом и в глаза ей смотрю. Чтобы не вздумала увиливать.
«Вы все неправильно поняли, — сказала она поднявшись. — Не знаю, откуда вы это раскопали. Все это дерьмо. Но все не так было».
«А как? Как было?» — нахмурилась я.
«Они с отцом в последнее время собирались мириться. Даже договорились встретиться. И встретились, хотя я и не верила, что из этого что-то выйдет... И отец ему все эти рисунки с записями показал. Ян сказал, чтобы он ничего не выбрасывал. Потом у них еще одна встреча была запланирована. Чтобы обо всем договориться. И насчет квартиры тоже. Ян сказал, что пойдет на нее не один... а с хорошим человеком. С другом. А потом... потом это все и случилось. Мы только после звонка из милиции все узнали».
«Чем вы это докажете?»
«А ничем. Так оно и было. Он еще пошутил, что это мать с того света записки отцу подбрасывает. Чтобы отец этот, старый козел, понял, наконец, что надо сына простить. А потом... потом было уже поздно. И я правда не знаю, где он сейчас, Ян. Сказал, что в Минск уехал. На похороны. И вот с тех пор его нет. Я уж и правда, думаю, что он нас бросил. Квартира-то все равно сейчас его... После смерти отца…»
Я задумалась. Почему-то я ей верила. Верила и все тут. Потому что вот она — да, это был тип, который я хорошо знала. Довольно редкий тип, кстати. Такие женщины вспыльчивые, иногда даже просто невыносимые, но они всегда за правду. Искренние, неравнодушные. Если такая на работу руководящую пойдет, цены ей не будет. Но когда попадет в руки к какому-нибудь нарциссу — пиши пропало.
Мы помолчали. Я достала из сумки бутылку, ту, которую для Гаркавого припасла, в награду за его верность и драндулетные труды. Налила ей и себе. Она жадно выпила и на меня посмотрела — мне показалось с какой-то благодарностью.
И тут меня осенило.
«А мастерская у него есть? — спросила я. — Он же художник. Должна же быть у него мастерская…»