– Из школы, – на одном дыхании выдала она, – из школы Валентина. Они мне звонили. Там проблема. Ты должен туда поехать.
– В чем дело?
– Я не знаю. Они не захотели говорить по телефону. Они хотят, чтобы мы приехали.
– С ним что-то случилось?
– Нет, он что-то натворил.
– Что-то серьезное?
Задавая этот вопрос, я уже чувствовал, как мое сердце забилось вновь. С ребенком ничего не случилось, все остальное – очевидная ерунда. Все остальное тут же перестало для меня существовать, и я вернулся к инспекции стены.
(И только сегодня ночью, написав вот эти вот слова: «…вернулся к инспекции стены», я понял, насколько эта экспертиза свела меня с ума.)
– Конечно, иначе они не стали бы нас вот так вызывать. Пьер, ты должен туда поехать…
– Что, прямо сейчас? Нет. Я не могу. Я на стройке «Пастер» и не могу сейчас отсюда уйти. Мы ждем результа…
– Послушай, – она прервала меня на полуслове, – вот уже два года ты отравляешь нам жизнь с этой стройкой, знаю, что это непросто, и никогда ни в чем тебя не упрекала, но сейчас мне действительно нужна твоя помощь. У меня консультаций выше головы, я не могу отменить прием по предварительной записи, и к тому же тебе там ближе. Ты должен туда поехать.
Ладно. Не стану излагать все данные этой проблемы, опять же чтобы не вдаваться в технические детали, но я достаточно хорошо изучил свою жену и знаю, что когда она говорит таким тоном, надо ответить:
– Хорошо. Еду.
– Держи меня в курсе, ладно?
Она казалась не на шутку обеспокоенной.
Она казалась настолько обеспокоенной, что мне тоже это передалось, и я просто выпалил в воздух, что у моего сына проблемы и что я скоро вернусь. Ощутил, как от присутствовавших на меня повеяло непониманием. Но никто не решился ничего сказать. Ребенок, даже для этих акул, все-таки по-прежнему был хоть чуточку, но ценнее мешка цемента.
Франсуа из своей люльки подал мне знак успокоиться. Знак, говоривший примерно следующее: «Не волнуйся. Я послежу за ними». Великолепный знак в подобных обстоятельствах. Великолепный.
Директриса собственной персоной явилась к воротам в начальную школу имени Виктора Гюго, в которой учились все трое наших сыновей. Она не поприветствовала меня, не улыбнулась, не протянула мне руки. Она лишь сказала: «Следуйте за мной».
Мы были с ней знакомы. Мы всегда обменивались парой слов во время школьных праздников, родительских собраний или классных походов, и я даже бесплатно для нее поработал несколько лет тому назад, когда мэрия расширяла столовую. («Школьный ресторан», как это следует теперь называть.) Все прошло гладко, и я считал, что у нас сложились хорошие отношения.
Пока мы шли мимо этого нового здания, я поинтересовался, все ли тут в порядке, но она мне не ответила. Может, не расслышала. Вид у нее был недружелюбный, шаг – скорый, кулаки – сжаты.
Ее очевидная враждебность отбросила меня лет на сорок назад. Я внезапно почувствовал себя нашкодившим мальчишкой, безропотно шагающим за директрисой и размышляющим о том, как же именно его накажут и сообщат ли родителям. Очень неприятное ощущение, можете мне поверить.
Очень неприятное и очень странное.
Очень неприятное для меня, так как это было не просто ощущение, но еще и воспоминание: в школе я часто шалил и именно я был тем самым мальчуганом, который, влекомый за ухо, шел через школьный двор как на эшафот, – и очень странное по отношению к моему сыну Валентину, ведь он был тишайшим и добрейшим из детей.
Что же он такого натворил?
Второй раз за это утро я сталкивался с некоей тайной, недоступной для моего понимания. Что было не так заложено в голове моего шестилетнего сына, что его мир, по крайней мере школьный, подавал первые признаки «подвижки», «сползания» или «наклона»?
Я бы ничему не удивился, если бы речь шла о его братьях, но он? Он всегда боготворил своих учительниц, содержал свои тетрадки в идеальном состоянии, вечно делился всеми своими игрушками, а на каникулах, у бабушки и дедушки, предпочитал с утра до вечера бегать вокруг бассейна и спасать тонущих насекомых, вместо того чтобы купаться, и вдруг он наказан?
Подарок, а не ребенок, – я часто его так называю, потому что он такой и есть, в самом прямом смысле этого слова. Наши двое старших были уже большими, Тома́ было восемь, Габриэлю – шесть, и это я в тот год, когда Жюльет, их мама, спросила меня, какой бы подарок мне хотелось получить к Рождеству, ответил: «Малыша». Мы немного не уложились к Рождеству, и поскольку он подоспел лишь к середине февраля, то назвали его Валентином.
Валентин был настоящим чудом.
И как же это мой чудесный малыш, всего-то навсего шести лет от роду, сумел довести директрису своей школы до такого состояния? Вот это-то меня и озадачило не на шутку.
Ее кабинет находился в главном здании на втором этаже. Она вошла первой и, даже не взглянув в мою сторону, знаком велела следовать за ней.
Я вошел.
– Закройте за собой дверь, – приказала она.
Если бы у меня был под рукой прибор для измерения напряжения, думаю, он бы ударил меня током. Это было не собрание, а электромагнитное поле.
