(И в этом я увидел детскую мудрость: во-первых, само по себе кресло-каталка не представляет из себя ничего особенного, во-вторых, на школьном дворе никаких гнусностей просто так не бывает.)
Молчание.
Габриэль: Не хочешь говорить?
Молчание.
Тома́: Он тебя обозвал?
Молчание.
Габриэль: Этот дурачок стибрил у тебя твой пенал?
Валентин (в шоке): Никакой он не дурачок. К тому же у него есть все выпуски «Ариоля» и «Кид Пэддла»[28].
Габриэль: Да ну? Так скажи нам, что же он тебе сделал…
Молчание, и наш малыш снова чуть не плачет.
Старшие обожали своего младшего братца. Для них тоже он был настоящим подарком, и видеть его таким несчастным, в таком состоянии, было им невыносимо.
Габриэль: Вава, скажи нам немедленно, что он тебе сделал, не то мы сами у него завтра спросим.
Валентин (который от такой угрозы перекосился весь с головы до ног): Я… я не могу вам… не могу вам это сказать, – зарыдал он, – потому что ма… мама будет меня ругать.
Жюльет (обрадованная и взволнованная) (главным образом взволнованная): Нет, не буду. Скажи. Обещаю, что не стану тебя ругать.
Габриэль (торжествующе): Ну вот! Я знаю! Это нечто, имеющее отношение к карточкам «Покемон»!
Валентин (сокрушенно): Д… д-а-а-а-а-а…
Карточки «Покемон» давно уже стали больной темой у нас дома, потому что Валентин (которого заразили, обучили, посвятили, обратили, увлекли и направляли братья) был от них без ума и уже не раз бывал из-за них наказан. Так что его мать категорически запретила ему брать их с собой в школу, где они, кстати, тоже были категорически запрещены. (Тогда я внезапно понял, почему он так стоически вел себя у директрисы, предпочитая быть наказанным за сделанную подлость, нежели за непослушание.)
Видя столь большое горе и такую моральную стойкость, я позволил себе наконец то, в чем ранее отказал: встал из-за стола и подошел к своему сыну, чтобы его приласкать.
Он сидел у меня на руках, от него пахло мелом, невинностью, усталостью, ромашковым шампунем и детским отчаянием. Он сидел у меня на руках с влажной от слез мордашкой, обхватив и прижав меня к себе своими большими лапами коалы, и с высоты своего отца сквозь всхлипывания признался братьям:
– Он… он меня… он меня обманул… Он мне… поменял… одну суперкар… супер… редкую карточку… на отстойную… убедил меня, что… что это Ле… Легендарный…
– Какую он тебе поменял? – невозмутимо спросил Габриэль.
– Моего Геракросса-ЕХ с 220 ОЖ.
– Ты с ума сошел! – завопил Тома́, – ее ни за что нельзя менять, ты чего!
– Какую он дал тебе взамен? – продолжил Габриэль.
– Вигглитафа.
Тишина.
Двое старших стоят в нокауте. После нескольких секунд оцепенения Тома́ недоверчиво переспрашивает:
– Вигглитафа? Мелкого паршивого Вигглитафа с 90 ОЖ?!
– Д… д-а-а, – снова зарыдал Валентин.
– Но… Но… – Габриэль задыхался от негодования, – ведь одного взгляда на Вигглитафа достаточно, чтобы понять, что он полный отстой. Он же весь такой розовый и сладенький. Как какая-нибудь мягкая игрушка для девочек.
– Да, но… но он мне сказал, что… что это Легендарный покемон.
Тома́ и Габриэль пребывали в шоке. Выменять Геракросса-ЕХ на Вигглитафа было уже само по себе постыдно, но совершить такое святотатство, еще и убедив в том, что Вигглитаф – Легендарный покемон, – это вообще было худшим и гнуснейшим подонством из всех низостей, когда-либо случавшихся на школьном дворе. Я смотрел на огорошенные лица этих самонадеянных оболтусов, обманутых в своих лучших чувствах, и смеялся от души. Два маленьких мафиози, облапошенные эдаким Джо Пеши шести с половиной лет.
После минуты гробовой тишины, когда были слышны лишь звуки столовых приборов, Тома́ изрек, как в набат ударил:
– Ты слишком мягко с ним поступил, Валентин. Ты слишком добрый. Да ему оба колеса надо было продырявить, этому обманщику…
Только что я уложил его спать и, подоткнув одеяло, спросил:
– Скажи-ка, а что значит ОЖ?
– Очки жизни.
– А… Понятно…
– Чем больше у твоего покемона ОЖ, – добавил он, вытащив карточку из-под матраса и показывая мне цифру в правом верхнем углу, – тем он сильнее, понимаешь?
Я понимал, что сейчас не лучший момент, но не смог удержаться и добавил:
– А у тебя осталась карточка Вигглитафа?
Его лицо тут же помрачнело.
– Да, – прошептал он, – но она полный отстой…
– А давай меняться? – предложил я ему, выключая свет.
– О нет… Я не стану с тобой меняться, я тебе ее просто так отдам. Она ничего не стоит. А зачем она тебе?
– Хочу сохранить ее на память.
– На память о чем? – спросил он, зевая.
Валентин заснул, не дождавшись моего ответа, и слава богу, потому что я и сам его не знал.
Что я мог ему сказать?
На память о тебе. На память обо мне. На память о твоих братьях и вашей маме. На память об этом дне.
Когда я знаю ответы, я пишу отчеты.
Я все время пишу отчеты, этим я зарабатываю на жизнь.
Сейчас почти три часа ночи, в доме все спят, один я все еще сижу за кухонным столом – я только что закончил свой первый экспертный отчет без каких бы то ни было выводов.
Я просто хотел запечатлеть на бумаге все, что случилось со мной сегодня.
