Я признаюсь полностью

Мою семью, мою работу, мои заботы, то, что меня все еще удивляет, и то, что уже нет, мою наивность, мои привилегии, мою удачу…

Мой фундамент.

Мои ОЖ.

Где вы, Луи?

Где вы теперь и что они с вами сделали?

Они вас кремировали? Они вас похоронили? Можно ли к вам прийти?

И если да, то куда? Где это место?

В Париже? В провинции?

Где вы, и как я должен теперь вас себе представлять?

Под гробовой плитой? В могиле? В урне?

Одетым, напомаженным, лежащим и разлагающимся или же пеплом?

Развеянным, рассеянным, разбросанным

потерянным

Луи.

Вы были так прекрасны…

Что они с вами сделали?

Что они с вами сделали и кто они такие, кстати? Кто эти люди, о которых вы никогда не говорили мне?

Была ли у вас семья?

Да. Конечно. Я каждый день хожу по бульвару, носящему вашу фамилию. Забыл, кем вам приходился этот победоносный имперский маршал, но у вас, разумеется, была семья.

Какая?

Кто они? Чего они стоят?

Любили ли вы их? Любили ли они вас? Исполнили ли они ваши последние желания?

Какими были ваши последние желания, Луи?

черт, Луи,

черт возьми

как ты меня достал

Сеул, десять вечера, я ючусь в гостиничном номере на сорок первом этаже башни, только что вылезшей из земли. Думаю, я первый постоялец. Те, кто стелил здесь ковролин, явно забыли взять с собой нож, а стенки душевой кабины все еще покрыты защитной пленкой.

Я прилетел сюда из Торонто, где у меня шли встречи одна за другой три дня подряд, после двух краткосрочных командировок на места производств, одно из которых находилось в Варшаве, другое – в пригороде Вильнюса. Я набрал столько часов разницы во времени в одну и в другую сторону, что мои биологические часы уже утратили всякий контакт с какой бы то ни было реальностью. Я едва держусь, просто держусь.

Пытаясь отыскать рабочий документ для одного комиссионера из «Тао Танглина», с которым я должен был завтракать завтра утром, я случайно наткнулся в недрах своего компьютера на этот файл, «Без названия 1». Я и не помнил, что написал когда-то такие слова, мне даже сложно было поверить, что это написал я.

Я тогда только что раскрыл ваш подарок. Я чувствовал себя несчастным. Я выпил.

Много.

Луи.

Вот и снова я.

Прошло много месяцев, и я теперь менее груб и более спокоен, но, знаете, я задаю себе все те же вопросы…

Я задаю себе все те же вопросы и все время прихожу к одному и тому же выводу: мне не хватает вас, мой друг.

Мне чудовищно вас не хватает.

Мог ли я себе представить, что мне так сильно будет вас не хватать? Это не просто выражение, я говорю «Мне вас не хватает» вовсе не так, как стал бы жаловаться вам на нехватку сна, солнца, смелости или времени, нет, я говорю это так, словно мне не хватает части самого себя. Возможно, лучшей. Единственной умиротворенной и самой благожелательной. Самой внимательной.

Вы опекаете меня сегодня так же, как опекали два года тому назад.

Два года, Луи, два года.

Разве такое возможно?

Вложить столько жизни в столь малое число дней…

Фантомная часть тела, галлюцинаторный синдром, патолог. Иллюзорное, иногда болезненное ощущение ампутированной части тела. Боль, провоцируемая стрессом, тревожностью, изменениями погоды.

Вот что я чувствую, когда думаю о вас. Смешно, не правда ли?

Это смешно. Вы были для меня компасом, стали – барометром.

При малейшей неприятности, при малейшем колебании я ощупываю себя, ищу доказательства вашего отсутствия.

Я беспрестанно вас ищу, Луи. Ваша смерть словно клин, который засадили в мою черепную коробку, и при малейшем сомнении – бабах, удар кувалдой.

Бабах.

В конце концов это расколет меня пополам.

Пишу черт знает что.

Пишу черт знает что из страха сказать черт знает что.

Два года.

Почти два.

Какой короткий срок.

Как это мало, и как же я жалею обо всех этих потерянных годах.

Мы бы могли встретиться гораздо раньше, но мы оба, и вы и я, были столь сдержанны.

Столь сдержанны, столь заняты, столь отстраненны.

Столь перегружены.

В общем, столь глупы.

У меня сейчас тысяча срочных дел, но мне хочется побыть с вами.

Мне хочется с вами поговорить, снова увидеть вас, услышать.