Я спросил, не разбудил ли я ее ненароком, она ответила, что всю ночь не сомкнула глаз, а поскольку я никак на это не отреагировал (а слушал ли я ее вообще?), тихо добавила, что уходит, что уходит и забирает с собой дочерей, что она переезжает на квартиру двумя улицами дальше, что я могу с ними видеться, когда пожелаю. «То есть… когда сможешь», – поправилась она с горькой усмешкой, и что в общем-то вот и все, это конец. Что она больше так не может, что меня вечно нет дома, что она встретила кого-то, внимательного мужчину, который заботится о своих детях, у них с его бывшей совместная опека, что она не уверена в том, что влюблена, но хочет попробовать пожить так. Попробовать, не будет ли такая жизнь проще, легче, мягче. Что она приняла это решение не только для себя, но и для дочек. Что здесь жить стало слишком трудно. Что я вечно отсутствую. Даже когда я дома. Особенно когда я дома. Что мой стресс распространяется на всех и что она желает другого детства для Лоры и Люси. Что муж нашей консьержки заберет ее коробки вечером, что она возьмет только свою одежду, одежду дочек, несколько книг, несколько игрушек и ключ от дома в Кальви, который я подарил ей на сорокалетие, что сейчас речь не идет о разводе, что она забирает с собой Мако, нашу няню-домработницу, но та будет сначала наводить порядок здесь, так что я буду жить как в отеле, раз уж мне это так нравится, и каждое утро мои кровать и санузел будут убраны. Что она по-прежнему будет пользоваться нашим общим счетом, но только на детей, что у нее есть свои деньги и она не хочет, чтобы я ее содержал, что она не будет препятстовать моему общению с детьми и что я смогу их брать, когда захочу, и на то время, какое пожелаю, однако на эти каникулы – об этом я, конечно, не ведаю, но начинаются они сегодня вечером, – все уже распланировано: она везет их на две недели на юг.
Я взял полотенце, промокнул лицо, а когда наконец повернулся к ней, она мне сказала:
– Знаешь, почему я ухожу от тебя, Поль? Я ухожу от тебя, потому что ты даже не порезался. Я ухожу от тебя, потому что ты из тех, кому можно сообщить все это так, что он все равно выйдет сухим из воды и без малейшей царапины.
– …
– Ты чудовище, Поль Кайе-Понтье. Очень любезное, но все-таки чудовище.
Я ничего не ответил. Бритва была старая, и я уже опаздывал.
Я сделал так, чтобы оставаться на телефоне до самого выхода на посадку, но когда понял, что вылет задерживается еще по меньшей мере на пятьдесят минут (из-за плохой видимости), то отключил телефон и погрузился в себя.
Какой-то незнакомец вывел меня из ступора.
– Мсье? С вами все в порядке?
Я извинился, взял себя в руки и улетел в Гамбург.
Мой водитель высадил меня около дома тем же вечером около десяти.
Вход в квартиру был заставлен коробками: «Обувь моя», «Летняя одежда девочек», «Мягкие игрушки Люси», «Белье Арианы». Ладно.
Я снял шарф, пальто, пиджак, галстук, часы, запонки, ботинки, носки, просмотрел почту, налил себе вина, и, когда наполнял себе ванну, раздался звонок домофона. Это был Хулио. Чистильщик.
Конечно, я ему помог. Не то чтобы мне этого особенно хотелось, просто я не мог спокойно смотреть, как этот хороший парень разбирается с нашим грязным бельем, и не предложить ему помощи. Кстати, моя жена вам это подтвердит: я хоть и чудовище, но все-таки любезен. Любезен.
Поскольку мы с Хулио монополизировали лифт, то вы в конце концов решили пойти пешком и не спеша подняться на наш седьмой этаж по лестнице.
Вы запыхались. Вам было уже не двадцать, к тому же вы были нагружены: левой рукой прижимали к себе две толстые папки, а в правой в плетеной корзинке несли продукты. Из корзинки торчали ветки сельдерея и лук-порей. Я это помню, потому что от вас такого никак не ожидал. Я никогда не мог вас себе вообразить в повседневней домашней жизни. Не знаю почему. Просто я не мог себе представить, что мужчина в монках с пряжками может готовить еду. Это идиотизм, но признаюсь, я вздрогнул, увидев лук-порей.
(В свою защиту скажу лишь, что в ту пору мой рацион был не слишком разнообразен. Только самая простая пища.)
Ну так вот, в этой маразматической ситуации мы и столкнулись с вами лицом к лицу. Я был бос, вы в ботинках «Оберси», мы поприветствовали друг друга с тем же рассеянным видом, что всегда. Вы не бросили ни единого взгляда ни в сторону лифта, ни в сторону моей квартиры, просто проскользнули меж двух коробок и скрылись за дверью собственной квартиры.
Энергичный Хулио быстро все расчистил, и хуже всего то, что я не смог не дать ему чаевых. Я сделал это не задумываясь. Я делаю это инстинктивно. Я всегда благодарю и всегда делаю это деньгами. Отсюда слышу протестующее цыканье ревнителей чувств. Всю свою жизнь я это слышу, всю свою жизнь. Однако знаете, взять хотя бы Хулио, так вот мне кажется, что пятидесятиевровая купюра вкупе с простым «спасибо» доставила ему не меньшее удовольствие, чем «огромная благодарность» вкупе с фигой с маслом. И его моральные качества тут вовсе ни при чем.
Как и мои, кстати.
