И даже сегодня ночью, знаете, если я и позволяю себе все эти непристойности, то лишь потому что пишу вам с края света и не просто от бессонницы, а в состоянии, близком к сомнамбулическому.
На вечер 24-го вы поставили «Жизнь прекрасна» Франка Капры.
– Это не слишком оригинально, и вы, должно быть, смотрели его уже раз двадцать, но вот увидите, этот фильм никогда не надоедает. К тому же этот «Кло-Вужо» так мил…
Я не осмелился вам противоречить (никогда ранее я этот фильм не видел) и был вам крайне признателен за то, что вы не включали свет еще несколько минут после последних слов ангела. Я очень близко к сердцу принял судьбу Джорджа Бейли и чувствовал себя не слишком уверенно, возвращаясь в свои пенаты. Настолько неуверенно, что несколько минут спустя вернулся к вашей двери и позвонил.
– Вы что-то забыли?
– Нет, но я… Знаете, я ведь тоже продолжил дело своего отца, возглавил предприятие после его смерти, и…
Я не знал, что к этому добавить, то есть нет, конечно же, знал, но не знал, как именно к этому подступиться, и вы, откровенно рассмеявшись, положили конец моей нерешительности.
– Ну конечно же, я это знаю, еще бы! Это всем известно! Ваше имя принадлежит к цвету французской промышленности! Помилуйте… Давайте ложиться спать. Все эти эмоции нас измотали.
Вернувшись к себе, я присел на кухне в своей громадной пустынной квартире и после второго стакана прекрасного виски, тем же утром подаренного мне одним из моих коллег, я смог наконец закончить свою фразу.
Этого никто тогда не услышал, а говорил я вам примерно следующее:
– …я ведь тоже продолжил дело своего отца, возглавил предприятие после его смерти, мне тоже знакомо это одиночество. Это одиночество и чудовищный страх потерять лицо. Мой враг – это не одиозный Поттер, мой враг – это конец мира, конец моего мира, того мира, что я представляю. Мой враг – это глобализация, это Азия, где я торчу прямо сейчас, это рассредоточение производства. Мой враг уже меня победил. «Цвет французской промышленности». Но мой дорогой Луи… французской промышленности уже давно нет и в помине. Я уже не занимаюсь развитием своего предприятия, я лишь стараюсь его не потерять. Спасаю фамильные драгоценности. Или же, наоборот, избавляюсь от них. Колосс-то на глиняных ногах…
И сделав еще несколько глотков:
– …а я один-одинешенек. И я куда более одинок, чем этот Джордж Бейли, потому что я никогда не занимался благотворительностью, я… даже случайно, и я никогда не умел сделать так, чтобы меня любили, как его, потому что я сам никогда не умел любить. Как бы цинично это ни прозвучало, но у меня никогда не было на это средств. Мне часто доводилось слышать, что я, мол, родился в сорочке, и в какой же это сорочке, бог мой? В военном мундире? В епископском облачении? Я родился не в сорочке, я родился нагруженным. В итоге моя жена вовсе не спешит меня спасать, вместо этого она отправляется греть свою задницу черт знает куда, лишая меня на Рождество общения с моими детьми. Что до друзей, то давайте начистоту. Каких таких друзей? О чем мы вообще говорим? Я даже не знаю, как это делается, друг. Это разрабатывают? Доводят до ума? Это тестируют? Изготавливают по образцу с минимальными расходами? Это лицензируют?
Ладно. Я был пьян.
И будучи пьяным, я смог наконец закончить свою речь:
– …нет, у меня ни на что не было времени. И я один-одинешенек в этом мире. Но этим вечером вы все еще здесь, сосед-незнакомец, ничего не говоривший, ни о чем не спрашивающий, тот, перед кем я все время предстаю с пустыми руками, чего со мной ранее никогда в жизни не случалось, перед кем я все время предстаю с пустыми руками, потому что и сам я абсолютно пуст, настолько пуст, обескуражен, беззащитен, что у меня уже не осталось ни гроша вежливости за душой…
Вот дерьмо. Еще один глоток:
– …и… вовсе не мое сообщество поймало меня за воротник над парапетом однажды вечером в полном отчаянии, а вы. Это вы меня спасли.
Я плачу, Луи. Оплакиваю самого себя.
Нет, но это уже чересчур. Посмотрите-ка на этого негодяя, который крадет у вас вашу надгробную речь! Хорошо хоть, от сарказма не умирают…
Воспоминания о ваших супчиках пробудили мой аппетит.
Не уходите, переключаю вас в режим ожидания, чтобы заказать еду в номер.
Скоро три, стоя у окна, я проглотил свою плошку бибимбапа (рис, жареные овощи, жареные яйца, паста из красного перца).
Свыше десяти миллионов жителей, и кажется, будто никто не спит. Офисы, высотные здания, рекламные экраны, Сеульская телебашня, транспортные потоки, улицы, дорожные рабочие, мосты, все блестит. Нет, простите, все сияет. Нет ни луны, ни одной самой крохотной звездочки. С той высоты, на которой я нахожусь, и так далеко, насколько позволяет мое зрение, все, что я вижу, искусственно. Все сияет. Все мигает.
