Она приехала страшная, с какими-то обгрызенными ногтями, мочалкой вытравленных белых волос на голове, в ужасных шмотках, худая, как бездомные собаки на пляжах Гоа, где она проводила зиму. Но она всё равно была самая особенная и я, как и раньше, любила её.
Первым делом шаманка купила мне абонемент на йогу и заставила ходить каждый день. Она покупала нам еду, делала мне массаж кокосовым маслом, фотографировала меня на плёнку голой или в какие-то дурацкие моменты. Меньше всего в тот период мне хотелось оставить о себе память.
Мы ходили с ней по разным галереям. Иногда вместе, иногда сначала она, а потом – я, или наоборот. Вечером мы говорили о разном. Меня переполняли слова. После разговоров с розами я вдруг поняла, что мне есть что сказать живому человеку. Мы сутками сидели напротив друг друга за круглым столом в гостиной и работали. Впервые за долгий период я что-то смогла написать.
Шаманка была такая, что и не скажешь – не описать такого человека словами. Но в неё нельзя было не влюбиться, а за ее несовершенства в неё влюбляешься только сильнее. Однажды она пришла домой без волос – зашла в турецкую цирюльню, где всегда сидели только мужики и даже просто заглянуть было некомфортно – и подстриглась под ноль. Как это оказалось красиво! Она была как тибетский монах, как будто именно так и задумывалось.
Она многое мне рассказывала – и это были истории не из книжек, а из собственного опыта. Шаманка говорила очень просто, отрывистыми, короткими фразами, и всё мироздание сразу начинало казаться таким же простым и понятным.
Мы медитировали. Шаманка пояснила мне, что нужно делать – казалось, она придумала для меня какую-то детскую игру – мы сели на пол, закрыли глаза и взялись за руки, как будто погрузились под воду и соревновались, кто дольше продержится, и начали дышать. На меня нашло неизведанное ранее ощущение полной свободы от самой себя. Я очень легко входила в это состояние. Мне казалось, что именно такие ощущения, должно быть, и приходят под наркотой. Меня это пугало. Мне было страшно, что я не вернусь обратно, в обычное заземленное состояние. Шаманка посмеивалась: «Ты тонкий человек, но ты сама себя не познала».
Мы ходили в кино. Я повела её в крошечный кинотеатр – «Экран» на Скверике – на пятачке развилки возле станции «Ангел». Я давно к нему присматривалась и всё время представляла, как пойду туда на свидание с кем-то особенным. В кинотеатре был только один небольшой зал, в котором был свой бар – во время сеанса можно было взять вино или водку с содовой.
Мы сели в самом первом ряду и вытянули ноги так, чтобы можно было повыше запрокинуть голову, уставились на огромные лица актеров, которые, казалось, были на расстоянии вытянутой руки. Мы просидели так весь фильм, и шаманка, не отрывая глаз от экрана, говорила: «Как ты их понимаешь? Я ничего не понимаю. Они так быстро говорят!»
Мы готовили по очереди – я ей, а она мне. Это было смешно. Мы стали писать друг другу все эти записки: «Дорогая, буду только к вечеру. Еда на плите – поешь!» Как особи одного пола мы понимали друг друга без слов и в то же время у нас возникали те же расстановки ролей, как у мужчины с женщиной. Те же разборки.
Однажды я сварила целую кастрюлю риса и завернула его в кухонное полотенце, чтобы он не остыл. Но шаманка вернулась домой не голодная и отказалась есть. Меня наполнила обида. Она не захотела есть
Я и так забыла вкус мяса, а с шаманкой так и вообще перешла на рис и пророщенный маш, который она сама растила под влажной тряпочкой на подоконнике кухни. Утром шаманка размешивала в воде аюрведический чудо-порошок и заставляла меня пить эту жидкость, по виду и вкусу напоминавшую разведенную землю. Я старалась увильнуть от этой повинности и иногда выливала остатки в пальму. Спирулину, куркуму и порошок чили мы ели в слоновьих дозах – для нас было пищей то, что для обычных людей было приправой.
В продуктовых магазинах шаманку накрывали приступы возмущенного смеха – после Индии ей было абсурдно видеть несчастные, хилые лаймы, которые на Гоа продавались ведрами «на глаз», по 25 пенсов за штуку! Вся секция Теско «Фрукты-овощи» была для неё просто пародией. Однажды мы остановились возле лотка с апельсинами – в ящике с табличкой «Oranges» лежали бледно-жёлтые апельсины. Игра слов «оранжевый/апельсин» придавала особую иронию ситуации – это понимала даже шаманка, которая жаловалась на свой средненький английский. Казалось, у апельсинов была анемия и им едва хватило наскрести пигмент, чтобы хоть как-то окрасить свою кожуру.
