На Кубе я много снимал, снимал довольно удачно. Кстати, накануне полета я решил по чьему-то совету застраховать свой «Никон», причем на приличную сумму. Сделал это впервые в жизни, даже не знаю почему. И за камеры не беспокоился. Как-то мне нужно было ехать с одного мероприятия на другое, а в отель я зайти не успевал. С фотоаппаратом ехать было неудобно, и я попросил боя занести кофр с аппаратурой в мой номер. Возвращаюсь. Кофра нет. Там ищу, здесь ищу — нет. Стал искать боя. Поднялась паника: как, у личного гостя Рауля Кастро — был у нас там такой статус — пропали вещи! Но в общем вел я поиски довольно спокойно. Помнил о том, что аппаратура застрахована. Вернусь в Москву, получу деньги за страховку, куплю новую. Вернулся, приехал в страховую компанию. Рассказываю. А мне доброжелательные женщины, которые там сидят, намекают:
— Микаэл Леонович, может быть, у вас камера разбилась на пляже?
— Да нет же, пропала в гостинице.
— Может быть, вы забыли ее в самолете?
— Да нет же, украли в гостинице, — упрямо настаиваю я.
Оказывается, в договоре на страховку были разные пункты — и авиакатастрофа, и недоразумения на пляже. Все, кроме кражи в гостинице. За это несет ответственность отель. Так что пострадал три раза — заплатил страховку, украли «Никоны», и ничего за это не получил.
Впрочем, это мое свойство — попадать в истории. У меня много знакомых в институте имени Бакулева. Одного из них, Марка Бердичевского, я сам туда пристроил работать. А было это так. Марк, приятель одного моего приятеля, стал приставать ко мне:
— Мика, нас, евреев, никуда не берут на работу. Поговори с Бураковским. Может быть, он меня возьмет.
Не люблю я эти вещи. Но он так долго и упорно ко мне приставал, что я поговорил с Володей.
— Старик, не могу я его взять, — ответил академик.
Марк от меня не отстает. В какой-то момент я просто взмолился:
— Володя, возьми его. Иначе мне лучше повеситься. Хочешь, на колени встану?
Володя смилостивился и взял Бердичевского на работу, в виварий. Потом мы его звали «доктор Собаков».
Но на этом моей благотворительности в адрес Марка не суждено было закончиться. Однажды он мне звонит:
— Мика, у меня дочка в университет поступала, не прошла по конкурсу, один балл не добрала.
— Я тебе сочувствую.
— Да нет, ты бы мне лучше помог.
— Чем? — удивляюсь я.
— Съезди к ректору.
— Да я его не знаю.
— Ну, он-то тебя знает.
— Да брось ты, не поеду, — разозлился я.
— Да он тебя ждет. Завтра в двенадцать.
— Как?
— Я уже договорился. Позвонил, сказал, что это ты звонишь.
Я просто остолбенел. Но что делать? Я поехал. Поднимаюсь по лестнице, Марк за мной следом. Открываем дверь в приемную. Секретарша нас встречает, меня по имени-отчеству называет. И уже на пороге кабинета ректора (кажется, ректором МГУ был академик Рем Хохлов) Марк говорит:
— Ты только не удивляйся, я ведь сказал, что это твоя дочь. Что ты ее бросил, когда ей не было года. И ее мать поставила условие, что ты с ней не будешь общаться. И вот сейчас для тебя это важно, важно помочь, потому что это твой первый контакт с девочкой.
Он это говорит, а передо мной уже открывается дверь, и на пороге меня встречает ректор.
— Проходите, проходите, Микаэл Леонович. Я все понимаю. Конечно, проблема трудная. Не знаю, смогу ли помочь, но все, что от меня зависит, сделаю.
В ответ я не могу произнести ни слова. Только мычу как-то невразумительно. Ярость просто душила меня, когда я вышел из кабинета.
— Ты что со мной делаешь?!
— Ну не переживай, какая тебе разница? Трудно, что ли?
Прошло недели две. От Марка ни слуху ни духу. Встречаю его в какой-то компании.
— Ну, что с девочкой?
— Что-что? Приняли!
— А что ж ты даже не позвонил, не сказал?
— Знаешь, старик, не думал я, что ты еще благодарности требовать будешь, — с обидой ответил мне доктор Собаков.
Не помню, когда я стал ездить в Сухуми постоянно, в Дом творчества композиторов «Лилэ». Наверное, году в семидесятом. Мне там ужасно нравилось. Конечно, это был город моего детства. В Сухуми жила моя тетка, и меня отправляли туда довольно часто, почти каждое лето. Я ждал этой поездки всю зиму. Море вызывало во мне всегда какое-то необъяснимое чувство. Когда время поездки приближалось, я переставал спать ночами. Я готовился. И вот мы наконец выезжали. Ехали на поезде. До сих пор поезд для меня связан с морем. Ожидание того, что вот еще немного, еще чуть-чуть и откроется море — летний горизонт, пальмы… Вот я вспоминаю об этом и снова волнуюсь. Потом, много позже, когда я ездил совсем не на море, к сожалению, все равно поезд был связан у меня с ощущением моря. Этот шум, эти перестуки вызывали во мне большое волнение. Почему?.. Это позже я увидел океан. А море у меня долгие годы было связано с Сухуми.
