Ньюта уже откровенно колотило, лоб покрылся холодной испариной, а из-за собственного пульса, оглушительной дробью бившегося в ушах, он ничего не слышал. Он поднял руки, словно пытаясь загородиться, не замечая, как сильно дрожат пальцы. Галли медленно шагнул вперед, и ладони Ньюта коснулись его широкой груди. Он вздрогнул, ощутив знакомое надежное тепло и отчаянно зажмурился. А потом почувствовал, как большие теплые ладони Галли накрывают его дрожащие руки, почти нежно сжимают тонкие худые запястья, и…
Ньют открыл глаза и увидел, как Галли подносит его руки к губам и целует. Губы Ньюта задрожали. Он силился сказать хоть слово и не мог, потому что в горле стоял ком.
В этот момент он понял, что ничего между ними не изменилось. Разве что сам Галли. И этот новый Галли по-прежнему его хочет, по-прежнему готов его защищать и быть рядом. По-своему, но быть.
Но теперь уже поздно, потому что Ньют заражен. Потому что у Ньюта осталось всего несколько дней, а может быть даже часов, прежде чем он превратится в безумное чудовище. Потому что ноги не держат, руки дрожат, а лица друзей исчезают из памяти. Он с ужасом понял, что не может вспомнить, как выглядел Алби или Чак. Даже Минхо. И только благодаря Томасу он продержался так долго. Благодаря вере в него и знанию, что он нужен ему, чтобы спасти остальных.
Правда соскользнула с губ безнадежным, горьким и ядовитым паром, вырвалась наружу прежде, чем он успел остановить себя:
— Я заражен, Галли.
И впервые за долгие, бесконечные месяцы, он позволил своим чувствам прорваться наружу, позволил показать кому-то другому, что ему страшно. До одури, до дрожи в руках, до красных кругов перед глазами, до слез и криков страшно.
Ньют смотрел на Галли, и его лицо — знакомое и незнакомое одновременно — расплывалось перед глазами от слез.
— Я скоро… стану… одним из тех, кого вы отстреливаете, — хриплым от сдерживаемых рыданий голосом признался он. — Перестану… помнить себя, Галли. Слышишь? Захочу разорвать тебе глотку. Перестану адекватно воспринимать окружающую действительность.
Слова, которые поначалу были такими сложными, которые, как ему казалось, невозможно произнести вслух, сейчас соскальзывали с губ так легко, словно только того и ждали.
А где-то глубоко внутри поднималась безобразная, страшная, некрасивая истерика. Истерика, обнажившая бы Ньюта до самых костей, до его самых потаенных мыслей, которые он старался прятать даже от самого себя.
Галли смотрел на него совершенно спокойно, по крайней мере, так казалось Ньюту. И это спокойствие неожиданно вывело из себя. Он закричал, забился в его руках, пытаясь вырваться, и повторяя одно и то же:
— Шиз! Слышишь ты или нет?! Я буду, мать твою, чертовым психом, шизом! Зомбяком, пожирающим крыс!
— Успокойся, Ньют! — внезапно рявкнул Галли, схватив его за плечи и встряхнув так, что у блондина клацнули зубы.
Но это не помогло, а лишь еще больше разозлило Ньюта. Он зарычал, почти как животное, загнанное в угол, окончательно перестав контролировать себя, и попытался расцарапать Галли лицо. Пнул его коленом в живот, Галли охнул, едва не согнувшись пополам от боли, но не выпустил его. Жесткие длинные пальцы сомкнулись на худых плечах Ньюта сильнее, притягивая блондина к широкой груди. На его сопротивления Галли не обращал никакого внимания.
Ньют кричал и продолжал вырываться, но внезапно замер и всхлипнул, когда Галли прижал его к себе, наклонился и нежно шепнул на ухо:
— Заткнись, Ньют. Я с тобой и не дам тебе стать шизом. Просто поверь мне.
И Ньют так же внезапно успокоился. Он смотрел в глаза Галли и чувствовал, как будто нашел новый якорь. И было так правильно отвечать на его поцелуй, удивительно нежный, такой пронзительно нежный, и ощущать себя так, словно наконец-то вернулся домой.
Он даже не подозревал, что Галли может быть таким осторожным, таким мягким и неторопливым. Когда они были в Глэйде, все их встречи, украденные тайком, проходили торопливо, ненасытно и как будто в последний раз. Галли срывал с него штаны, они целовались как сумасшедшие, постоянно опасаясь, что кто-нибудь их увидит, а потом так же наспех трахались.
Но сейчас Галли никуда не торопился. Он медленно раздевал Ньюта, попутно лаская каждый обнажившийся участок кожи, и от этой методичной и почти ленивой неспешности Ньют терял голову. Ноги снова дрожали, но на этот раз не из-за все более учащающихся приступов, а от сладкого предвкушения.
И все же он нашел в себе силы упереться ладонями ему в грудь, пока Галли осыпал поцелуями его шею.
— Подожди, — бормотал Ньют, задыхаясь. — Подожди, Галли… Ну что же ты творишь… Ты разве не слышишь? Я заражен, я могу и тебя заразить…
— А я иммунный, — хриплым шепотом возразил Галли. — И готов поспорить, что это тебе станет лучше, а не мне хуже.
— Почему это? — опешил Ньют, на мгновение забыв даже о том, что нужно сопротивляться.
Зато Галли тут же воспользовался этой заминкой и содрал с него остатки одежды.
— Да потому, — сказал он, пошло ухмыляясь, — что из крови иммунов делают сыворотку для зараженных. Но я думаю…
