– Что ж, ладно, мне пора. Пойду-ка я домой. Тяжелый был день. Для всех…
Он вытянул шею, чтобы увидеть Иву, но та сидела на корточках, а рядом пристроилась Маи.
Он с ними даже не попрощался.
Патти одним махом отключила сверкающую фиолетовым надпись на витрине. Стекло оказалось тонированным, и теперь разглядеть происходящее внутри было невозможно.
Делл пошел к машине. Обернувшись через плечо, он увидел, что в салоне абсолютно темно. Должно быть, они вышли через заднюю дверь и поехали домой.
Он подумал было поехать за ними следом, но на плечи ему вдруг обрушилась вся тяжесть, вся неимоверность случившегося.
Делл сел в машину, сунул ключ в зажигание и разрыдался.
Он всхлипывал, и мышцы шеи у него обмякали, голова постепенно клонилась вперед, и наконец он уперся лбом в руль.
И только взревевший гудок заново привел в чувство и его, и весь мир вокруг.
Я не знаю эту женщину.
Но она меня обнимает.
Крепко.
Она сильная, она может задушить в объятиях.
Но все выходит наоборот – впервые после того, как мне все рассказали, я впервые могу вдохнуть полной грудью.
Они живут в гараже за маникюрным салоном.
Именно в гараже, а не в перестроенном из гаража доме. Если убрать отсюда вещи, можно ставить машину.
Ванной здесь нет.
В салоне есть туалет и пластиковая душевая кабинка; когда надо, они ходят туда через переулок.
Им не кажется, что в гараже жить неправильно.
Они к этому привыкли.
В гараже всего одно окно, да и то, похоже, его здесь раньше не было.
Просто кто-то взял и вырезал в тонкой стене из оштукатуренной фанеры прямоугольную дыру.
Под самодельным окошком висит допотопный кондиционер, а само окно застеклено и занавешено нарядным куском ткани.
С той стороны, где солнце, ткань совершенно выцвела и узор исчез. Выгорел.
Работает кондиционер, но в гараже ужасно жарко.
А ведь регулятор выкручен на максимум.
На потрескавшемся цементном полу – пестрая мешанина ковриков, цветные веревки бок о бок с пластиковой плетенкой.
В одном углу гаража составлены боками двуспальный матрас и раскладушка. Здесь они спят.
Остаток пространства занят длинным металлическим столом; на столе стоят банки с побегами бамбука и водяными орехами, а за ними виднеется плитка на две конфорки и микроволновка.
С деревянных колышков над столом свисают крюки, на крюках – целая куча кастрюль и сковородок, половники, дуршлаги, большие коробки с кукурузными хлопьями (должно быть, из магазина
Мама такие тоже покупает.
При одной мысли об этом сердце начинает лихорадочно биться.
Маленький холодильник подключен через переходник, от которого, из одной и той же розетки, запитано целых шесть электроприборов.
Я точно знаю, что это небезопасно.
Тут мои мысли переходят на другое.
Вот бы этот гараж и вправду загорелся.
Только чтобы я тут была одна.
Потому что, если бы в перенапряженном электрическом проводе случилось короткое замыкание и меня поглотило бы вспыхнувшее пламя, жгучая боль утраты сгорела бы и превратилась в дым вместе со мной.
Это освободило бы меня.
Я была бы свободна.
Маи спрашивает, не хочу ли я прилечь.
Но я не могу произнести ни слова.
Ни на одном языке.
Патти готовит суп, облачно-белый, с плавающими на поверхности завитками зеленого лука.
Потом вдруг из ниоткуда появляется тарелка с полосками соленой свинины.
Дисфагия – медицинский термин, означающий неспособность глотать. Я знаю, что есть два вида дисфагии: орофарингеальная и эзофагеальная.
Но, должно быть, есть еще и третья разновидность дисфагии: та, что наступает, когда сердце рвется на куски.
Вот из-за нее я и не могу глотать.
Маи велит брату прогуляться через переулок.
Он только ворчит в ответ.
Он спрашивает по-вьетнамски:
Какое-то время он препирается с сестрой, но потом уходит.
Когда Куанг Ха выходит за дверь, Патти и Маи помогают мне снять туфли и мешковатые штаны.
Они надевают на меня мою красную пижаму. Не знаю, как она здесь оказалась.
Есть я по-прежнему не могу.
И не потому, что я вегетарианка.
Мать Маи наливает суп в кофейную чашку и подносит к моим губам.
Это как кормить птенца. Крошечными глоточками.
Я знаю, как это трудно, ведь когда-то я сама нянчила попугая.
Поэтому я глотаю по чуть-чуть солоноватую жидкость – словно белые слезы.
Потом Патти зажигает благовония в форме пирамидки и ставит пирамидку на красную тарелку.
Она склоняет голову, глаза ее блестят, она берет меня за руку, и мы обе плачем.
Маи прижимается к маме, и я впервые в жизни забываю обо всем на свете.
Я знаю, что ничего не вспомню об этой ночи, потому что сделаю все, чтобы никогда о ней не думать.
И победа будет за мной.
Куанг Ха был страшно зол.
Это с ним часто бывало. Но нынешняя ярость была куда сильнее и глубже обычных всплесков злости.
Потому что у него уже не осталось ничего своего.
Он спал в тесном уголке у стенки, рядом с матерью и сестрой. Правда, на отдельном матрасе – но и что с того?
Кого мы хотим обмануть?
У них была одна комната на всех, и та – бывший гараж, а теперь чужая девчонка не просто все это увидела, а еще и стала жить как они.
