Кажется, где-то вдали зазвонили колокола.
Голос Делла взлетел на две октавы.
Делл бросил офис, проехал десять кварталов и миновал дом Чэнсов, где у парадного входа на ступенях уже появились десятки привядших от жары букетов, оставленных друзьями и сослуживцами.
Кто-то изготовил баннер с надписью:
ПРОЩАЙТЕ, ДЖИММИ И РОБЕРТА
Впрочем, накануне вечером ткань, похоже, изрядно потрепал ветер, потому что теперь баннер украшал собой иссохший газон соседнего дома.
На дорожке, ведущей к дому, стояли оплывшие свечи-таблетки, а по бокам от свечей торчали пустые пивные бутылки.
Словно остатки какой-то дурацкой вечеринки, подумал Делл.
Согласно информации, которой располагали ответственные лица – что, Делл теперь тоже ответственное лицо? Очень на то похоже! – у Ивы Чэнс не было дееспособных родственников.
Но ребенок пропал.
Отправили патрульную машину в салон «Удача» – но Ивы там не было.
Женщина, отвечавшая за Иву, всячески спихивала с себя ответственность и винила в случившемся всех подряд.
Делл знал эти игры; он и сам с младых ногтей умел найти виноватых.
Не знаешь, что делать, – изобрази недовольство. Или взвали вину на того, кто попадется под руку.
И все же посреди всей этой путаницы до него дошло главное: его просят помочь.
Он физически ощущал обретенную вдруг власть. Чувство было незнакомое, от него в буквальном смысле слова кружилась голова.
Что, если именно он найдет пропавшую девочку?
Сейчас основная версия была – преступление, может быть, похищение. Искали похитителей, собирались проверять видеокамеры и другие средства наблюдения, на которых они могли засветиться.
Но Делл в глубине души знал, что эта двенадцатилетка такими глупостями заниматься бы не стала.
Не пойдет она ни с каким негодяем – уж скорее напросится ассистировать хирургу во время операции на открытом сердце.
Но сразу раскрывать карты Делл не стал.
Вместо этого он извинился, оставил Ленору и ее сотрудников сумбурно спорить, писать в полицию и требовать допроса сотрудников больницы, а сам вышел на вебсайт школьного округа.
И поехал прямиком в школу, где училась Маи.
Если бы у меня была хоть малейшая возможность, я бы поселилась в Мемориальной библиотеке Била навсегда.
Но так бывает только в книгах – вот, например, в одной, классической, двое детей убежали из дома и поселились в нью-йоркском музее.
А я прекрасно понимаю, что мне нужна кровать, и еще я хочу регулярно принимать душ и ванну. Иметь возможность чистить зубы тоже очень важно для меня, и не только потому, что ученые доказали наличие связи между недостаточной гигиеной ротовой полости и инфарктом.
И все-таки, входя в двойные двери, я мечтаю о том, чтобы все было как в книге. Потому что книги = уют.
По крайней мере, для меня.
Уют – это что-то из прошлого.
Мне трудно сосредоточиться, но я все же ищу какие-нибудь материалы о потере родителей.
Но никакой литературы или эмпирических данных, касающихся детей среднего школьного возраста, я не нахожу.
Будь у меня собственное издательство, я сию же секунду запустила бы проект по изданию книг для детей, которым довелось потерять отца или мать.
И отдельный том – для тех, кто потерял обоих родителей одновременно.
Впрочем, что бы там ни случилось со мной, в целом, пожалуй, массового спроса на советы для тех, кто потерял обоих родителей дважды, ожидать не приходится.
Я нашла на столе ненужный листок бумаги, взяла со стойки библиотекаря ручку и написала:
Утрата одного из родителей – ситуация достаточно распространенная, чтобы можно было вычленить нечто общее для всех случаев и распространить эту информацию среди тех, кто пережил аналогичную утрату. Это было бы полезно для всех.
Особенно – для детей.
Необходимо, чтобы в библиотеке было больше книг, написанных на эту тему специалистами.
Прошу вас передать этот запрос соответствующим лицам из области книгоиздательства.
Я складываю листок пополам и бросаю в щель ящика для предложений, который стоит у фонтанчика с питьевой водой на первом этаже.
Я поднимаюсь на второй этаж.
В библиотеке спать нельзя.
Я знаю точно, потому что видела, как охранники будят уснувших.
Правила запрещают бездомным подолгу просиживать в библиотеке.
Я испытываю острое сочувствие к этим людям.
Я такая же, как они.
Но я знакома с внутренним устройством библиотеки.
На втором этаже в дальнем углу стоят большие кресла, похожие на пончики.
Я заползаю за красное.
Подтягиваю колени к груди, и теперь из-за кресла торчат только мои ботинки.
Камуфляж – разновидность защитной окраски, потому что он помогает спрятаться.
Кожа у меня на щиколотках темная, а рабочие ботинки – коричневого цвета.
