Я – Шарлотта Симмонс полностью

Главный двор университета был укутан снежным одеялом дюймов в семь-восемь толщиной. Верхний слой снега, подтаивавший днем, вечером схватывался корочкой наста, которая, в свою очередь, не то подтаивала, не то просто сверкала в тех местах, где на нее падали светлые круги от низких декоративных фонарей. Над всем этим великолепием проносились через неравные промежутки времени порывы резкого пронизывающего ветра. В темноте исполинские громады готических зданий, выходивших на Главный двор, напоминали силуэты кораблей, вмерзших в арктический лед.

Эдам мечтал только об одном – чтобы все это… никогда не кончалось. Он с трепетом вспоминал, как держал Шарлотту в объятиях, и судорожно старался придумать, как быть дальше…

– Слушай, я что-то проголодался, – попытался он забросить первую удочку. – Давай заглянем на минутку к «Мистеру Рейону». Я угощаю.

– Нет! – В этом вскрике он услышал не столько отказ, сколько испуг. – Я лучше домой пойду. Хочу спать.

Она глубоко натянула на голову капюшон своей клетчатой куртки-парки, и теперь Эдам совсем не видел ее лица.

Когда они пошли по дорожке, Шарлотта снова положила голову на его плечо. Близость ее тела и в особенности прикосновение некоторых выпуклостей к руке Эдама приводили молодого человека в состояние восторженного возбуждения. Мысленно он перебирал одну за другой возможные модели и стратегии своих действий, но все они мгновенно отвергались по одной-единственной причине: Эдам просто не имел права на какие-либо вольности или даже на проявление настойчивости – ведь он встретил Шарлотту в очень трудную минуту, когда она была вся в слезах, пережив тяжелую душевную травму, став жертвой ненасытного сексуального аппетита этой сент-реевской скотины – Торпа. Эдам просто ненавидел наглого похотливого ублюдка.

И парень покорно брел в сторону Малого двора, где, как он прекрасно понимал, ему в голову так и не придут нужные слова Он не сможет ни утешить Шарлотту, ни рассказать ей о тех чувствах, которые она в нем будит: ему не хватит ни нежности, ни бойкости, ни крутизны, ни легкомыслия, ни… ни… ни…

Не успели они пройти и сотни метров, как Шарлотта не просто вцепилась в его руку, а буквально повисла на Эдаме, вынудив его даже остановиться, и заглянула ему в лицо. В ее глазах, смотревших откуда-то из глубин капюшона, отражались огни фонарей. Она сказала слабым голосом:

– Эдам… пожалуйста… не оставляй меня одну.

Парень замер на месте как вкопанный и на несколько секунд онемел: его одолевали сомнения, не ослышался ли он и правильно ли понял ее слова.

– Понимаешь, не могу я возвращаться сейчас туда, в общежитие, – сказала она. – Не могу находиться в одной комнате с соседкой. У меня там такое чувство, будто меня посадили в банку с… в общем, Эдам, не могу я, не могу, и все… – Чувствовалось, что Шарлотта опять с трудом подавляет подступающие слезы. – Можно, я побуду с тобой?

– Ну конечно.

Воображение у Эдама было хоть и богатое, но все-таки недостаточно буйное, чтобы воспринять и быстро переработать то, что он услышал. Опасаясь какого-то подвоха, он решил разыграть роль галантного кавалера, благородного рыцаря.

– Каково бы ни было ваше желание… – Тут он вдруг замолчал. Какой к черту из него рыцарь и кавалер. Что комедию-то ломать? Лучше быть самим собой. – Как скажешь, – закончил он.

Шарлотта прищурилась, фонари перестали отражаться в ее глазах. Она повернула голову так, что перед Эдамом оказалось не ее лицо, а козырек капюшона: ни дать ни взять забрало рыцарского шлема. Он подумал, что, наверное, никогда не сможет ее понять. Потом девушка слегка отодвинула «забрало» и посмотрела ему прямо в глаза.

– Эдам, мне просто надо где-то переночевать. На диване, на полу – все равно где. Мне нужно лечь и выспаться. И я не могу быть одна. Я не могу тебе этого объяснить. Ты ведь мой единственный друг… – Внезапно Шарлотта зарыдала и последние слова договорила прерывающимся голосом: – Мой… един… ствен… ный… друг!

Договорив, она снова спрятала лицо в капюшоне и уткнулась в его куртку, содрогаясь от рыданий. Эдаму ничего не оставалось, как обнять ее обеими руками.

– Конечно, ты можешь побыть у меня. – Шарлотта тотчас же перестала плакать. «Какая она все-таки храбрая!» – Я тебя не оставлю. Можешь оставаться у меня, сколько хочешь. У меня и запасной матрас есть. И я всегда буду с тобой. То есть я неправильно сказал про матрас: я буду спать на матрасе, а ты на кровати.

– Нет… нет… – Она опять захлюпала носом. – Я где-нибудь… – всхлип, – …в уголке, чтобы тебе не мешать. Я не… – всхлип, – …не заслужила… – Слова, прерываемые чередой всхлипов, превращались в нечто нечленораздельное: «заслу-жи-жи-жи-ла-ла…»

Эдам, хоть и был интеллектуалом высокого полета, как-то не сообразил, что оказался наедине с девушкой, пребывающей в типичной депрессии, которая в очередной раз сделала ужасное открытие о том, до чего она плохая и до чего несчастная, и именно это лишило ее возможно внятно выражаться.