Если бы я не пребывала в депрессии с невротическим компонентом, подобная чистка доставила бы мне огромное удовольствие. Квартира после нее стала казаться больше, шкафы теперь были полупустыми, и все аккуратно лежало на своих местах.
По средам я всегда убиралась у тети Эвелин. И хотя на этот раз она заставила меня расчесывать бахрому персидского ковра и чистить духовку, время пролетело очень быстро. Если бы я только раньше знала, как приятно убираться после водки с тоником
— На следующей неделе будем мыть шкафы изнутри, — заявила тетя Эвелин. Она всегда говорила «мы», описывая мои задания, в действительности ни разу и пальцем не пошевелила, только смотрела на меня и молола языком.
— Я уже заранее радуюсь, — ответила я с готовностью. На следующей неделе меня здесь уже не будет.
Когда я вернулась к себе, позвонила Лакрица и спросила, как у меня продвигается дело с заявкой. Я сказала, что в пятницу пошлю по почте готовую рукопись. Ее это очень обрадовало.
— Быстро и надежно, как всегда! А я уж подумала, вы меня бросите. Без вас я оказалась бы совсем в отчаянном положении. Рукописи, которые я успела просмотреть, просто ужасны. Людям никак не удается описывать кровососов на человеческом уровне.
Лакрица не входила в список тех, кто получит от меня прощальное письмо. Ведь не могла же я, в самом деле, написать всем. Поэтому (а еще потому, что в целях тренировки уже были выпиты два стакана водки с апельсиновым соком) я ухватилась за эту возможность и сказала:
— Вы мне очень, очень симпатичны, Лакрица. И я от всей души желаю вам всего самого лучшего.
Лакрица индиффирентно восприняла мой взрыв эмоций:
— Ну, вы мне тоже очень симпатичны, Герри. Я рада работать с вами.
Ах, как мило! От умиления у меня на глаза навернулись слезы.
— До встречи в лучшем мире, — торжественно провозгласила я.
— Да, — согласилась Лакрица, — мы будем над этим работать.
Потом позвонила мама. И я уверена: знай она, что разговаривает со мной в последний раз, она. О, сказала бы что-нибудь другое. — Я просто хотела быстренько спросить, что — ты наденешь на серебряную свадьбу Алексы, ребенок, — сказала она.
— Ну, наверное, пи…
— Пожалуйста, только не свой древний бархатный пиджак. Для этого случая можешь купить какую-нибудь обновку. Недавно Ханна, ну, ты же знаешь, Ханна, которая с Клаусом Колером, пришла на шестидесятилетие Анны-Мари в очень стильном брючном костюме. А под пиджаком у нее был миленький жилетик. Тебе тоже пойдет что-то в этом роде. Я могу спросить у Анны-Мари, может, она узнает у Ханны, где та его купила. Тогда мы могли бы сходить с тобой вместе за чем-то подобным.
— Я… э-э… я уже купила себе очень красивое красное платье, — сказала я. — И подходящие к нему туфли.
Несколько секунд мама молчала, она явно была поражена. Затем спросила:
— Красное? Но почему? Красный — такой заметный цвет! Его могут носить очень немногие.
Я думала о чем-то бежевом. У Ханны брючный костюм был бежевый.
— Платье очень милое, мама. Оно потрясающе мне идет. Даже продавщица отметила.
— Ой, да они что угодно скажут, лишь бы продать товар. Ты разве не знаешь, что они получают процент с каждой покупки? А может, ты одолжишь что-нибудь симпатичное у сестер, а?
— Ты имеешь в виду Тинину спецодежду от Лоры Эшли?' Или черный костюм Лулу? Нет, мама, платье отличное, вот увидишь. Оно стоит четыреста тридцать евро.
— Четыре евро тридцать? Да, это на тебя похоже. Ты всегда экономишь на чем не нужно. Я уже представляю себе этот дешевенький сарафанчик…
— Мама, четыреста тридцать! Это со скидкой, без скидки оно стоило восемьсот.
— Я тебе не верю, — заявила мама. — Это ты просто так сейчас говоришь.
Я вздохнула.
— Ну, я же хочу как лучше, Рилуте, — продолжила уговоры мама. — Ты ведь сама лучше будешь себя чувствовать, если красиво оденешься. А то получится как всегда. «Неудивительно, что твоя младшая до сих пор без мужчины, раз она позволяет себе выходить в свет в таком виде».
Я снова вздохнула.
— Ты знаешь, что среди нашей родни уже ходит слух, что ты не совсем… ну, нормальная? — спросила вдруг мама.
— Что-что?
— Ну, не как все. А, знаешь, другая.
— Какая такая другая?
— Ох, ну не притворяйся же глупее, чем ты есть! — сказала мама. — Другая. Другого рода. Другого направления. С другого берега.
— Лесбиянка? Наши родственники думают, что я лесбиянка?
— Дочка, я не люблю, когда ты используешь в речи подобные выражения.
— Мама, лесбиянка — это правильное выражение. А вот другого рода, другого направления и с другого берега — это как раз выражения неправильные, — вскипела я.
— Если тебя послушать, так и, правда, можно подумать, что ты…
— …лесбиянка? Нет, мама, я не лесбиянка. Для этого я должна любить секс с женщинами. Ну, или, на худой конец, хотя бы таким сексом заниматься. А у меня вообще секса нет, ни с женщиной, ни с мужчиной. Но я не думаю, что это кого-то касается. Ведь никто не спрашивает, спят ли все еще друг с другом тетя Алекса и дядя Фред.
— Тигелу! — возмущенно воскликнула моя мама, снова перепутав имена.
