Тихий мальчик из класса не раздевал кукол. Тихий мальчик из класса не задирал девочек. Он таскал в школу лягушек и бесконечные синяки и молчал у подоконника под потоками света. Марина не помнила его имени – ничего вообще не помнила, кроме того, что он просто был. Но она не сомневалась: тихий мальчик вырастет и превратится в Дениса-без-отчества, к которому не липнут даже дурацкие прозвища.
– Я бы этому дяде с большими ушами, – загадочно произнес Шкаф, – уши бы пооткрутил.
– Ой, а я бы им так стулом врезала! – взвилась Бабочка, запружинив кудряшками: она явно примерила на себя историю с куклой.
– А ты, помнится, какого-то мальчика заставляла одуванчики есть, – пробормотала Маленькая Женщина, потроша курицу ножом.
– Не я, а Анька, – нехотя ответила Бабочка, но тут же ее собранные в узелок губы развязались в улыбку. – Мне тогда платье порвали. Мальчик из класса. Ну, на перемене Анька и пришла. «Ты козел, – говорит. – Козел должен траву жрать». А она же здоровая такая, пятый класс все-таки…
И вечер, до того капавший старым краном, вдруг потек бодрым ручьем. Он ширился, разрастался, чтобы вместить всех. Беседа превратилась в знакомую забаву – «Съедобное-несъедобное», с несуществующим мячом, переходившим из рук в руки непременно с каверзным вопросом. Лишь Денис предпочел обратиться статуей, отвернувшись к окну. Его глаза остекленели, ладони замерли друг на друге, только грудь под мелкой коричневой вязью поднималась от дыхания и вновь впадала.
А где-то за стеной ускорилось время. Оно всегда так делало, стоило людям потонуть в чем-то приятном. Наверно, повешенное на стене и запертое внутри плоского кругляка часов, оно просто завидовало. И Марина не могла его винить.
Когда из коридора пропали чужие ботинки, Марина разбросала по кровати руки и ноги и вмялась головой в подушку. Вечер опять выпил ее через тонкую трубочку, но продолжил стучаться тусклым фонарным светом в стекло. Марина растекалась, почти не чувствуя тела, внутри ее несомненно белого черепа перекрикивались чайки и шумел прибой, откатываясь к столбу шеи и вновь поднимаясь к макушке. Кончики пальцев пульсировали усталостью: недавно они терли резные стенки бокала с апельсиновым соком, обводя каждый мелкий узорчик, напоминавший то вазу с цветами, то обломки обиженной посуды.
День давно отправился спать. Он не чуял весеннее тепло, он не хотел вставать рано и включать солнце. И Марина готова была вместе с потухшей улицей провалиться сквозь страницы своего воображения, но вздрогнула, одним движением согнав прикорнувшую на ее груди дрему. Холодильник отяжелел от продуктов, удерживая на тонких стеклянных полках уменьшившиеся салатные горы, странные сыры – твердые снаружи и мягкие внутри, плесневелые и крошащиеся, – колбасные завитки, огурчики меньше мизинца и неправильное количество куриных ног. А за шершавой стеной, на которой танцевали причудливые тени деревьев, лежал явно голодный Принц. Его не пригласили за стол. О нем вообще не вспомнили. И – это тревожило больше всего – Марина забыла тоже.
Марина морем стекла на пол, утянув следом край одеяла, и полилась в кухню, где, стараясь не шуметь, нашла самую большую тарелку в форме солнца, а не лодки и почти бесконечную чашку. Их Марина щедро наполнила, не оставив в чашке места, и, соорудив на тарелке самую настоящую гору из еды, оставила всё на краю посыпанного сигаретным пеплом стола и подкралась к шкафу. Она чувствовала себя кошкой в самых мягких в мире носках – настолько тихо передвигалась. Даже с дверью Принца справилась одним утонувшим в тишине щелчком.
Комнату заморозил уличный ветер, забившись во все уголки. Но он так и не смог унести через крохотную щель драчливые запахи, и те, почуяв чужака, ударили в нос. Марина куксилась, пока из-под кровати на нее смотрел, высунувшись, наполовину полный кораблик.
– Мне надо перестелить кровать, – бросил Принц, не отворачиваясь от окна. Он замер – лицом в щель, устав вдыхать витавшую вокруг мерзость. – И помыться. Дай мне хотя бы сраную влажную салфетку, – добавил он негромко. В комнате будто стало еще холоднее.
– Сейчас! – пискнула Марина, поняв, конечно, что обращались не к ней, в противном случае обзывательство полетело бы в лицо, а не задело бы совсем не виноватую салфетку.
Тонкое тело Принца во все той же бесформенной футболке медленно повернулось, руки дернулись, будто сломавшись в локтях, а рот приоткрылся, собираясь забросать ругательствами. Но Марина уже набрала за щеки побольше коридорного воздуха и унеслась, бережно держа судно.
