Полную тарелку он устроил на коленях, подстелив под нее что-то вроде пеленки. Даже грубый, Принц оставался принцем и собирал внутри себя рассыпавшиеся крошки манер – так, по крайней мере, казалось Марине. Ведь он не пачкал оторванное от ее чрезмерно мягкой кровати постельное белье и управлялся с вилкой с присущим особе королевских кровей изяществом, пусть порою и резким.
– Даже и не думал, – он придержал готовое скатиться с зубца желтое зернышко кукурузы свободным от вилки мизинцем, – что так хочу жрать. Спасибо. – Он тихо икнул в выступающие пригорки костяшек. Лицо Принца понемногу румянилось ласковым весенним днем, и тогда Марина осмелела для очередного вопроса:
– А «не бесплатно» – это как?
– «Не бесплатно», Марина, это за деньги, – терпеливо ответил Принц, отодвинув на край тарелочной юбки фруктовую звездочку.
– Но бабушке не нужны деньги! – Марине пришлось приложить усилия, чтобы с языка не скатилось привычное словосочетание – «Маленькая Женщина».
– Бабушке – нет. А моей матери – да. Меня продали, – буднично сказал Принц, как если бы говорил о погоде, работе или прочих взрослых глупостях. – Если ты еще не поняла. Люди меняют товар на деньги. Так работает торговля.
А затем он взял Марину, словно маленького котенка, за шкирку. И утопил в своем прошлом.
Он не был внуком Маленькой Женщины. И вообще никем ей не приходился. Но она кормила, называла ласково и, хоть иногда щетинилась сквозь бумажную кожу костяными иглами строгости, заботилась, даже когда он ходил. Принц мог поднять на нее голос и руку, но каждый день ее память смывалась потоками болезни, и наутро она снова улыбалась ему. Кормила, называла ласково и заботилась – до бесконечности. А Принц сходил с ума, его тело отторгало чужое тепло, оно, кажущееся поддельным, только злило – и эта злость иногда выходила наружу.
Мама Принца работала в банке – почти стеклянной, куда люди по заветам родителей складывают деньги, – и он до сих пор помнит ее в белой рубашке и шейном платке, похожем на острый ласточкин хвост. Она гордо носила длинную черную косу и подкрашивала губы помадой с перечеркнутым наискось зайцем. Принц улыбался, чуть вздернув один из уголков губ, вспоминая это. Марина же чесала нос, в очередной раз ничего не понимая: права была ее мама, в маленькой голове и помещается мало.
Но банка разбилась, вышвырнув на улицу маму, и та застряла в доме, будто забыла, как оттуда выходить. Она призраком перелетала из комнаты в комнату, частенько приклеивалась к кухонному подоконнику и смотрела через заляпанное стекло на трамвайные рельсы. А затем почему-то злилась и, резко зашторив огорчившее ее окно, склонялась над столом. Ее сложенные в замочек руки тряслись, подбородок намокал, а на мутной, в выцветший цветок скатерти собиралась небольшая соленая лужа. Принц обнимал маму, казавшуюся такой маленькой, зарывался в ее уже не собранные волосы, но она обращалась статуей. А статуям, даже очень красивым, нет дела до окружавшего их мира. Они молча терпят и подростков с маркерами, и сытых голубей, скрывшись в самой сердцевинке своей каменной скорлупы.
Другие банки маму в себя не пускали: их до блеска вылизали злые языки. И мама, хорошая, умеющая колдовать над бумагами мама, вмиг стала никому не нужна. Она даже посматривала на должность пропикивальщицы товаров в магазине, но пока не сдавалась. Раз за разом она шла изучать очередную банку. И возвращалась ни с чем.
А потом денег стало недоставать. Не то чтобы их не было вовсе: Принц ел, пил, спал в комнате с игрушками, носил в школу костюм, будто тоже собирался в банку. Мама жаловалась и приносила домой пахнущие бездомными бутылки. Они вставали на место сыра и масленки, преграждали путь яйцам, заменяли молоко. И выживали из квартиры прочие вещи. Поначалу пропадали мелочи – такие, с которыми охотно играли заскучавшие домовые. За ними, как в сказке из Марининого детства, от хозяйки сбежали вещи позаметнее, подороже.
Проблемы начались, когда Принц не нашел свой телефон – последний подарок, который бабушка сделала перед тем, как уснуть насовсем, – внутри которого умещалась вся его жизнь. Он виновато признался маме в том, чего не совершал – будто сам и потерял, пока пытался сунуть за шиворот лучшему другу горсть сухого песка. Обнимавшая бутылку мама встала на расшатанных коленках и ударила, вложив в ладонь скопившееся в ней разочарование. Она била и била, пока не начала смеяться чужим голосом и булькать, как старый чайник. Принцу показалось, что маму подменили. На слишком похожей женщине давно не было знакомой белой рубашки с ласточкиным хвостом под горлом, она не собирала волосы в косу – и те топорщились усталым веником. Она даже забыла любимую помаду с зайцем, заменив ее другой, некрасивой и яркой.
