Я – спящая дверь [litres] полностью

Бринхильдур попыталась хоть как-то запахнуть на себе пальто, подвязав его поясом. Вдалеке между крышами домов, на фоне промозгло-черного неба, маячила серая каменная башня католического собора Лáндакот. Улица шла под уклон, а это означало, что она вела либо вниз к морю, либо вверх к центру города. В любом случае отсюда было легко найти дорогу к психбольнице «Клеппур» – прибежищу тех, кто больше не узнавал в себе ничего, кроме собственных глаз.

Легкое дыхание ветра. Шелест листвы. Редкие всплески форели. Покрякивание исландского гоголя…

Стук стаканного донышка о столешницу. Звук вставания со стула. Шорох шагов по прибрежному гравию. Тишина. Струя жидкости ударяется о гладкую поверхность воды.

– Я мочусь в озеро!

Голос генетика звучит намеренно громко. Это не разговор с самим собой.

– Я мочусь в озеро Тингватлаватн!

Фраза явно предназначена для вращающейся в диктофоне кассеты.

Струя журчит по воде приличное время, прежде чем становится прерывистой. Тишина. Шаги по гравию. Звук усаживания на стул.

Генетик:

– Моча…

Он поднимает стакан:

– Я превратил виски в мочу!

И дальше бормочет плохо ворочающимся языком:

– Я призываю тебя, о родная страна, насладиться им вместе со мною!.. Восемь тысяч…

Последние слова трудно разобрать на записи – видимо, когда мужчина встал, чтобы отлить, выпитый на сто тысяч йен виски шибанул ему в голову.

– Я надрался, – подумал он. – Я говорю так, только когда надираюсь…

Он уже приятно пьян, как бывает, когда пьют в одиночку. В последнее время, только выпивая соло, он снова испытывает тот сладостный кайф, из-за которого пристрастился к алкоголю еще в гуманитарном училище[26]. В те годы, собираясь вместе с друзьями и скинувшись на пузырь, они общались между собой в такой возвышенной манере:

– Я призываю тебя, о родная страна, насладиться им вместе со мною!

Эта высокопарность всегда возвращается, когда он пьет один и беседует сам с собой…

Да, кстати! Прочистив горло, генетик наклоняется поближе к микрофону и невнятно произносит:

– Я всегда хотел…

Он останавливается, делает глубокий вдох, сглатывает слюну и повторяет уже более разборчиво:

– Я всегда хотел быть поэтом!

Да, он и все его друзья хотели стать поэтами, и не просто стихотворцами, нет, они хотели овладеть поэзией свершений, хотели вернуть набившему оскомину словечку «athafnaskáld», или «поэт дéла», его истинный прекрасный смысл, который воплотился в Снорри Стурлусоне и Э́йнаре Бéнедиктссоне[27], хотели проявить себя одновременно в литературе и на поприще предпринимательства, возглавить шествие, вести за собой, творить историю страны и народа, одерживать победы за морями, быть на короткой ноге с главами государств, проворно шевелить языками во славу блестящих деяний сильных мира сего и в то же время острыми перьями своих авторучек вскрывать гнойные нарывы общества, высмеивать высокомерие, стоять с одиночками против толпы, стоять с массами против тирании единиц, тайно встречаться в укромных местечках с другими поэтами дела и вместе с ними расставлять ловушки как для всяких писак, так и для заседающих в парламенте, стравливать между собой своих врагов, позволяя тем уничтожать друг друга, везде и всюду заявлять, что что-то пишут, возбуждая надежды издателей и беся профессиональных авторов.