За ними следуют девочка и два мальчика. Шествие тройки возглавляет мальчуган, который тоже боролся с болезнью, но уже находился на реабилитации и верил, что выздоровеет, когда его организм не выдержал. Далее идет девочка, умершая в один весенний день в своей родной деревне, хотя всего за месяц до этого была настоящим украшением местного праздника, чего не могли не заметить. Третий в группе – мальчик, которого придавило штабелем радиаторов во время игры в прятки во дворе портового склада в Э́йдсгранди, он прихрамывает при ходьбе, но в остальном держится хорошо.
Вслед за тройкой появляются мальчик и девочка тринадцати и четырнадцати лет. Он был убит шальным выстрелом из дробовика пьяного отца, она погибла в результате несчастного случая во время поездки в Данию.
Под конец на световую дорожку выходят самые старшие участники группы. Один из них замерз на улице в новогоднюю ночь. Другой упал с кузова машины, когда его двенадцатилетний приятель завел двигатель и тронулся с места. А девочка погибла, сорвавшись с балкона в Испании, – всего через месяц после своего пятнадцатилетия.
Когда все собираются на сцене, на какое-то время воцаряется тишина. Младшие ждут, когда начнут старшие. Наконец, девочка из старшей группы бросает взгляд на стоящего рядом с ней мальчика. Тот кивает, и они произносят хором, как преподаватели в танцевальном классе:
– Раз-два-три…
Остальные восемь подхватывают за ними:
– Дорогие братья и сестры, родившиеся в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, мы ждем вас здесь.
Звучание хора окрашено нотками скептицизма, столь характерного для подросткового возраста.
Йозеф Лёве закрывает лицо ладонями:
– Бедная женщина! Бедная, бедная женщина!
Подняв голову, спрашивает сдавленным голосом:
– А мой отец? Он что, не был моим отцом?
– Йон Йонсон записан как твой отец.
– Указаны там еще какие-нибудь сведения о нем?
– Там стоит, что он родился в Австро-Венгерской империи, был гражданином Чехословакии, когда прибыл в Исландию летом тысяча девятьсот сорок четвертого года, получил исландское гражданство в марте тысяча девятьсот пятьдесят восьмого и умер в тысяча девятьсот девяносто четвертом.
– Слава Богу, тогда всё правда. А там говорится, как его звали?
– Leo Löwe. И в скобках: L-o-e-w.
Йозеф бормочет в ладони:
– Да, да, да, да…
Он вытирает слезы:
– А то я на мгновение подумал, что ты хотела сказать, будто вся моя история сплошная фантазия, и даже будто я сам не существую, а всего лишь выдумка в голове у Бога, как это называют дети.
Слабо улыбнувшись, Йозеф сглатывает комок в горле:
– Ну или плод твоего воображения.
Алета кладет ладонь на бледную деформированную руку каменного человека:
– Тогда мы оба лишь плоды воображения друг друга.
Она произносит это с бóльшей задушевностью, чем намеревалась. Йозеф хмурится. Высвободив руку из-под ее ладони, отводит глаза и после долгой паузы, не глядя на нее, говорит:
– Я не идиот…
Алета молчит.
Йозеф указывает на фотографию своей матери:
– Принеси ее…
Алета делает, как он просит: берет фотографию с обеденного стола, куда переставила ее, пока готовила кофе с коньяком.
– Вытащи ее из рамки…
Йозеф наблюдает, как Алета подсовывает под латунные зажимы покрытый синим лаком ноготь указательного пальца, отщелкивает их и поднимает задник. Под шершавым картоном обнаруживается листочек тонкой вощеной бумаги. Она убирает его и вынимает фотографию матери Йозефа. Это вырезка из десятой страницы «Утренней газеты» за субботу, пятнадцатое сентября тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Она сложена так, чтобы фотография поместилась точно в рамку, а сопроводительный текст скрылся сзади. Алета разворачивает вырезку, разглаживает ее и вопросительно смотрит на Йозефа.
Тот кивает. Она начинает читать вслух.
![Я – спящая дверь [litres]](/_next/image?url=https%3A%2F%2Fimg.chitka.online%2Feboox-media%2Fcovers%2Fia-spiashchaia-dver-litres.jpg&w=828&q=75)
