Один в лесу. Без связи. Ближайший населённый пункт – в полутора десятках километров. Если завтра не явится на работу – его, конечно, поедут искать. Но пока спохватятся… Пока найдут машину, пока доберутся сюда – если с ним что-то серьёзное, могут ведь уже и не успеть помочь. Ладно если приедут на машине – погрузят в неё и увезут в больницу. А если кто-то на мотоцикле приедет? Только ехать назад за машиной. Ну очень оптимистичный сценарий вырисовывается.
Илья осторожно поставил кружку на стол. Руки светились в темноте – слабо, но отчётливо.
«Отстань, пакость».
Ровно дышать. На счёт «четыре». Вдох, пауза, выдох.
«Уходи. Я не твой».
Медленно-медленно гасло синеватое свечение. Медленно успокаивался подскочивший пульс.
Илья отодвинул кружку в сторону, положил на столешницу сцепленные руки и уронил на них голову.
«Да кто ж тебе сказал, дурень, что ты справишься один?»
«А с чем справляться-то? Просто устал. Три куба древесины разгрузил как-никак…»
«Да, да, конечно. А по ночам? А сны?»
Сны… Что уж там говорить, сны сильно беспокоили. И не те, что можно было назвать кошмарами; это-то вполне понятно, об этом Петров предупреждал. Интоксикация Страхом аукается до трёх недель – именно в такой форме это совершенно нормально.
А вот другие сны, не страшные – просто странные…
Аня.
Снова и снова – Аня.
Причём не в таких снах, о которых вспоминаешь наутро с порозовевшими ушами. Это было бы как раз вполне объяснимо и нормально: он – парень молодой, одинокий, а она девушка симпатичная… В общем, понятно, о чём речь. Тут же было нечто совсем другое.
Сны были сумбурными, ни одного Илья не мог вспомнить достаточно чётко, но впечатление каждый раз было такое: Аня или в серьёзной опасности, или… Это от неё исходит опасность. Вот только для кого она опасна?
Обрывки видений, вихри цветов, звуков и даже запахов… Ничего конкретного, только просыпался Илья с ощущением, будто снова не успел сделать что-то важное или помешать чему-то очень плохому, и скоро случится беда.
И всегда это ощущение было связано с Аней.
Каждый раз, подъезжая к Ремезово, Илья боролся с желанием проехать по единственной улице, посмотреть по сторонам: вдруг увидит её? Всегда можно было сослаться на то, что приехал потребовать назад свою рубашку. Но почему-то в последний момент руки сами выкручивали руль на неприметную колею, идущую в обход села недалеко от опушки леса – на обычный маршрут патрулирования.
И почему, как сделал бы любой здравомыслящий человек, просто не заехать в село, не расспросить, где живёт такая-то, сославшись на то, что хотел бы забрать рубашку? И убедиться, что с Аней всё в порядке, и успокоиться наконец! Нет, мы будем терзаться непонятными предчувствиями, плохо спать по ночам, но просто вступить в обычную человеческую коммуникацию – да вы что, как же можно, это не для нас… Так ругал себя Илья каждый день, уезжая от Ремезово, и вечерами, когда сумерки сгущались, напоминая о том, что скоро придёт время снов.
«А толку? Сыч ты нелюдимый, и есть сыч. Ломом тебя не поправишь».
«Продолжай дёргаться… Если тебе так проще».
Аня, Аня… Кругом Аня. Это начинало уже откровенно бесить. Илья прекрасно отдавал себе отчёт в том, что его интерес к этой девушке начинает принимать опасные и крайне нежелательные формы. А может, он изначально таким и был, и Илья просто для себя маскировал его под беспокойство спасателя о дальнейшей судьбе спасённого человека?
Бархатно-серые с рыжиной глаза. Круглое лицо, чуть вздёрнутый носик, тонкие губы. Короткие светлые волосы смешно топорщатся – слегка вьются, наверное…
«Илю-ха-а… Какой же ты дурень…»
Это он-то, который не замечал, когда мама меняла причёску и цвет волос, пока папа вслух громогласно не выразит своё мнение по этому поводу; который через пару месяцев совместного проживания не мог бы сказать, какого цвета волосы и тем более глаза у соседей по палате. А тут – пожалуйста: полминуты смотрел на человека – и, кажется, расположение всех едва заметных веснушек на курносом носике смог бы припомнить…
«Та-ак! Илюха! А ну прекратить!»
«Веснушки ему… Носик. Глазки. Совсем уже, что ли?!»
Илья тяжело вздохнул. Ну что ж, пора признаться себе… Совсем. Окончательно.
Да, ему двадцать пять. Да, у него до сих пор не было девушки. Даже в школе с девочками не дружил. Хоть и поглядывали на него с интересом, когда мотогонщиком стал. А вот он – не поглядывал. Откровенно шарахался от малейших попыток пойти на сближение.
Почему? Опять же: «А чёрт тебя знает, Илюха, с чего ты такой дурень…»
Ну и вот, попался, как говорится. Попался на крючок всего-то одного восхищённого взгляда. Ну ладно, не только взгляда…
Иногда, засыпая, Илья как наяву чувствовал почти невесомые прикосновения к бокам – когда Аня сидела у него за спиной на мотоцикле и осторожно, стесняясь, но всё же держалась за его талию, и тепло узких ладошек грело сквозь ткань майки…
Дурень. Дурень, одним словом.
