Я – странная петля полностью

У юного и невинного Столкновениума нет ни малейшего подозрения, что за кулисами, глубоко внизу, на каком-то скрытом микроуровне, в нем разворачивается кипящая и бурлящая деятельность симмов. Он ни разу не заподозрил существование, даже в теории, какой-то альтернативной точки зрения на свою природу и поведение. Более того, этот молодой Столкновениум напоминает мне юного меня, как раз перед тем, как я прочел книги о человеческом мозге, одну за авторством Пфайффера, другую – Пенфилда и Робертса; книги, которые так меня обеспокоили и так разожгли мое воображение. Юный и идеалистический Столкновениум очень похож на наивного подростка Дуга, как раз перед тем, как он начал поглядывать мельком на необычайную жуть того, что происходит в кромешном мраке, днем и ночью, в каждом человеческом мозге.

Итак, в донаучное понимание Столкновениумом самого себя накрепко, как гранитный шар, встроено ощущение себя как создания, которое движимо исключительно мыслями и идеями; его видение себя бесконечно далеко от видения, в котором он является громадной механистической сущностью, чья судьба полностью предопределена миллиардами невидимых, носящихся туда-сюда и сталкивающихся друг с другом микрообъектов. Вместо этого наивный Столкновениум невозмутимо заявляет о себе: «Я движим исключительно сам собой, а вовсе не какими-то там физическими объектами».

Что за штука тогда это «Я», которое Столкновениум утверждает движущей силой своих выборов и действий, которую люди точно так же утверждают движущей силой своих? Никто не удивится, если я на этом моменте заявлю, что это особый тип абстрактной, запертой петли, размещенной внутри Столкновениума или черепа – собственно странной петли. И, стало быть, чтобы ясно изложить мое утверждение о том, что составляет «Я», нужно обстоятельно объяснить, что я имею в виду под «странной петлей». И, раз мы только что завершили Главу 7 книги «Я – странная петля», время пришло!

Я уже описал в Главе 4, насколько меня в детстве завораживал дерзкий способ закрывать картонные коробки, складывая четыре их створки по кругу, одну под другую. Последнюю запретную створку я всегда закрывал с дрожью удовольствия (слегка вздрагиваю от этого и по сей день), чувствуя, что отчаянно флиртую с парадоксальностью. Впрочем, нужно ли говорить, что настоящий парадокс так и не был достигнут.

Близкий родственник этой «картонной петли» – «коленная петля», представленная на соседней странице. Вот он я, с широкой улыбкой (назову себя A), в самом центре Антерсельва-ди-Меццо сижу на коленях молодой девушки (B), которая тоже улыбается, и B сидит на коленях у C, C на коленях у D и так далее, пока круг не замкнул K, оказавшись на коленях у меня. Мы сидим по кругу друг у друга на коленях и не падаем. Если вы никогда не играли в эту игру, предлагаю вам попробовать. Можно почувствовать себя изрядно озадаченным, думая о том, откуда взялась эта петля.

Как и картонная петля, эта петля слегка касается парадоксальности, поскольку каждый из ее одиннадцати коленных каскадов накладывается поверх предыдущего, но раз коленная петля может быть воплощена в физическом мире, очевидно, что она не может являть собой истинный парадокс. И все же, когда я играл роль «A» в этой коленной петле, мне казалось, что я пусть косвенно, но сижу на своих собственных коленях! Это ощущение было чрезвычайно странным.

И все же, когда я говорю «странная петля», у меня на уме что-то другое – менее конкретное, более иллюзорное. Под «странной петлей» я подразумеваю – по крайней мере, в первом приближении – не физический круговой оборот, а абстрактную петлю, в круговой последовательности этапов которой есть сдвиг с одного уровня абстракции (или структуры) на другой, который ощущается как шаг вверх по иерархии, и все же каким-то образом последовательные шаги «вверх» создают замкнутый круг. То есть несмотря на ощущение, что мы удаляемся все дальше от начала, к нашему собственному смятению, мы обнаруживаем, что оказались в точности там же, откуда мы начинали. Короче говоря, странная петля – это парадоксальная, перескакивающая с уровня на уровень петля обратной связи.

Одним из самых каноничных (и, как ни печально это признавать, изрядно затасканных) примеров является литография М. К. Эшера «Рисующие руки» (Drawing hands[13]), на которой (смотря откуда вы начали) можно увидеть, как правая рука рисует изображение левой (пока ничего парадоксального), а левая рука, в свою очередь, рисует правую (и тут внезапно это становится глубоким парадоксом).