На соломокопнителе работали мы трое, две девчонки, лет по пятнадцать, и я. Они каждый круг менялись, а я работал бессменно. Но мне это и нравилось, я себя с ними чувствовал как «благодетель», большую часть работы я брал на себя. Работа была несложная и не так трудоёмкая, и всё было бы хорошо, если бы ни одно «но». Работа эта была сорной, да к тому же ещё и грязной, из комбайна вместе с соломой вылетало столько мелких частиц соломы, так называемой половы, а вместе с ней и пыль, что трудно было, и смотреть, и дышать. А на дворе лето, жара стоит невыносимая, тело всё потное, липкое, и вся эта грязь прилипала к телу. Средств защиты нам никаких не давали, хотя бы очки и марлевую повязку, нет ничего. Я, правда, тогда и не знал, что есть средства защиты здоровья рабочих, но ведь наши начальники об этом, наверное, знали, и никаких мер не принимали, работают и ладно. Особые неудобства нам доставляла ость от колосков, она забивалась под одежду и своими зубцами травмировала кожу тела до крови. Девчонки с этой половой боролись так, они надевали плотную одежду, завязывали голову платками так, что видны были только глаза. Я же делал всё как раз наоборот, работал без рубашки, только в штанах и ботинках. Я бы и штаны снял, но в первых, на юге не принято мужчинам ходить в трусах или плавках, а во вторых, трусов на мне и не было. Вот так и работали, трудодень каждый день мне ставили, обещание своё бригадир исполнял, значит, надо работать, а трудности? А где их не бывает этих трудностей, только там, где никто ничего не делает. Вот так мы и убирали урожай пшеницы круг за кругом, работали напряжённо, останавливались только по крайней необходимости, выгрузить зерно из бункера, заправить комбайн или трактор, или пообедать. Но были и другие случаи.
Как-то работаем, идём круг за кругом, и вдруг комбайн останавливается. Я соскакиваю с площадки и бегу к комбайнёру узнать, в чём дело? А он показывает мне на серую лошадь, которая с жеребёнком забралась на середину нивы и топчет и поедает колосья. Для нас, хлеборобов, поступок лошади настоящее варварство, его необходимо пресечь. Комбайнёр мне показывает на лошадь и что-то кричит. Я его за грохотом работающего комбайна не слышу, но понял, что надо с поля прогнать лошадь и побежал исполнять задание. Подбегаю к лошади, она, как водится, без уздечки, я начинаю её выгонять, машу руками, кричу на неё, а она от меня отворачивается и продолжает топтать колосья пшеницы и поедать их. Ах так, я тебе покажу, как меня не слушаться. Подхожу к ней, а она на меня даже и не смотрит, ну ладно, думаю, не смотри, дело твоё, берусь за гриву на холке и одним взмахом вскакиваю ей на спину. Гиканьем и каблуками заставляю её, тронуться с места. Она сначала пошла шагом, затем рысью и перешла на галоп. Я знал, что эта лошадь с птичника, и решил отогнать её туда, шлепками ладони по шее лошади я её направляю в нужном мне направлении. Кобыла несётся во весь опор, я восседаю на ней, мне хорошо, ветер обдувает моё голый торс, прохладно, за нами бежит жеребёнок, всё идёт как надо. И вдруг, не доезжая до пахотного поля, метров пять, лошадь со всего маха, спотыкается на передние ноги и летит вперед, я, по инерции, перелетаю через её голову, и с силой своим телом врезаюсь в пахотную землю. Хоть земля и была вспахана, но там были земляные комки и я о них сильно ударился. Локти и колени ободрал до крови, особенно досталось моему лицу: нос, лоб и подбородок, всё в ссадинах. О дальнейшей работе не могло быть и речи, я поднялся и пошёл домой, благо было недалеко, и народа в хуторе было мало, ведь всё это произошло в разгар рабочего дня, и все находились в поле.
Мама была дома, увидела меня и всплеснула руками. Я ей вкратце рассказал в чём дело, она как могла меня полечила, но на комбайн больше работать не ходил. На улицу я тоже не ходил, ну куда я пойду с зелёным лицом, мама мне его обмазала зелёнкой, и в результате, я оказался как бы на больничном листке. Правда, по огороду я выполнял все работы, ну и по дому, что надо, помогал маме, мама была рада, что у неё в доме такой помощник, как я, здоровый парень, всё, что надо сделает, и воды натаскает, и кизяки принесёт к печке, и печь во дворе растопит, да и мало чего. Я хочу сделать некоторое уточнение. Вы, наверное, обратили внимание, что наша мама почти всегда была дома, хотя по колхозному уставу, все колхозники должны работать на благо колхоза. Дело в том, что наша мама, Пелагия Савельевна, была матерью-героиней, она имела два материнских ордена, и поэтому, она имела право выбора, идти в поле или остаться дома с детьми. Во время войны мама тоже имела такое право, но тогда на семью некому было зарабатывать трудодни, в колхозе работала только Наташа, да брат Андрей, когда вернулся из госпиталя, и то не сразу, а только через полгода, вот и приходилось маме ходить на поле, за трудоднями. А теперь, когда вернулся отец, выросли Иван и Григорий, такая необходимость отпала, вот мама и была теперь, в основном, дома.
