А на кинопередвижке, всё оборудование, которое я перечислял, оно под моим контролем, да ещё надо народу билеты продавать и движок, который стоит на улице, за ним тоже надо следить, чтобы он не «убежал». Так что дел много, а я буду крутить кино в первый раз. Посмотрим, что получится. До начала сеанса времени ещё много, но я решил ещё раз проверить киноаппаратуру и увидел, что экран-то я ещё не повесил на гвоздь, который вбит в стену на сцене. Повесив экран, ещё раз всё осмотрел и остался доволен. Хожу по залу на автомате всё делаю, а в голове крутятся всякие мысли, не сорвать бы сеанс, как меня, мальчишку, примут люди, хотя бы движок не подвел. Я, что-то не нашёл рукавицу, которой в момент смены ленты, буду вкручивать лампочку, чтобы она загорелась, а как начну показывать кино то её, надо выкручивать, чтобы свет погас. Да надо посмотреть движок, как бы он меня не подвёл. Когда я возился с движком, то заметил что три мальчишки, примерно моего возраста, стоят у стены клуба и за мной наблюдают. Я, почему-то определил что они не местные. Все трое смуглые похожие на татарчат, наверное, из Барханчака, подумалось мне. Не отрываясь от работы с движком, я спросил у ребят: «Местные?» — «Нет, не местные, мы из Барханчака», — ответил один из ребят, наверное, старший из них. «А зачем здесь оказались?» — вновь спросил я. «Кино пришли посмотреть», — ответил тот же голос. Тогда я поднял голову, посмотрел на мальчишек и спрашиваю у них: «А зачем вы пришли, ведь завтра я у вас буду показывать кино?» — «Зато мы посмотрим два раза», — сказал тот же голос, и я увидел, кто это говорил. Это был парнишка, моего возраста, с чёрными волосами и короткой стрижкой. Я его спросил, как зовут, он сказал что Равиль. Затем я у него спросил: «А сколько тебе лет?» Он ответил: «Пятнадцать». И в свою очередь он спросил у меня: «А тебе сколько лет?» Я ему ответил, что мне шестнадцать. Он удивлённо на меня посмотрел и говорит: «А я думал, что тебе больше, ты такой весь взрослый, да эта твоя военная форма, тебя взрослит».
В то время я ходил в военной форме, которую отец ещё после войны привёз, и она до сих пор лежала у мамы в сундуке. Когда я последний раз был дома, мама посмотрела на мои стоптанные ботинки, заштопанные брюки, и говорит тату: «Батько, давай Сене отдадим ту военную форму, что ты в 45-м году привёз, сколько она будет в сундуке лежать, пора ей применение найти». Отец посмотрел на маму и говорит: «Та отдай, и правда, сколько ей лежать, так и моль поесть может». Тогда родители меня одели, не только в галифе и гимнастёрку, но и новые сапоги.
