«Я — сын палача» — книга воспоминаний человека необычной судьбы. Сын высокопоставленного сотрудника НКВД. Валерий Родос (1940) стал одним из первых политзаключенных времен хрущевской «оттепели», позднее с успехом окончил философский факультет МГУ и преподавал философию в Томском госуниверситете. В настоящее время живет в США. Воспоминания В. Б. Родоса — живая и откровенная исповедь человека искреннего и совестливого, и вместе с тем целостная, хотя и субъективная панорама жизни СССР 1950–1960 годов.
Спасибо моему другу Владимиру Алексеевичу КОЛПАКОВУ, за идею написать, постоянный интерес и поддержку
Благодарю моего друга Валерия Сергеевича МЕСЬКОВА, за духовные витамины, без которых мне бы не написать
Родос В. Б.
Р61 Я — сын палача / Валерий Родос. — М.: ОГИ, 2008. — 656 с., 24 с. ил. — (Частный архив).ISBN 978- 5-94282-471-6
Мне было тринадцать, когда отца арестовали.
Шестнадцать, когда после трех лет допросов с пристрастием его расстреляли. Сейчас я на шестнадцать лет старше отца на момент, когда его расстреливали.
Сергей Гегечкория (Берия) написал и издал книгу «Мой отец — Берия». Не завидую, не соревнуюсь. Даже и не читал. Его отец — о-го-го какой начальник! — в императоры сам метил, мой куда как помельче. У них одинаковые только пульки в голове. И хоть они и из одной конторы, но у того руки «по локоть в крови» в переносном смысле, а у моего — боюсь, что в реальном.
К тому же Сергей Лаврентьевич много старше меня, часто разговаривал с отцом, тот ему объяснял; многих водителей народа с парадных портретов близко видел и слышал, входил в круг самой золотой молодежи, водился с отпрысками высокой элиты, беседовал с сыновьями и дочерьми князей власти, успел получить высокое образование и должность.
И книгу он писал, уж не знаю, насколько правдивую и искреннюю о своем отце, в оправдание ему.
К тому же он уже умер.
А я о своем отце знаю исключительно мало, ни с кем из властителей страны и мира не пришлось поговорить, посоветоваться и о самом отце, кроме мамы и сестер, не у кого было спросить.
Самых больших людей страны не видел, слава Богу, никогда, только на портретах. У нас дома на пианино было как раз два одинакового размера портрета, сделанных в одной манере. Сталин в скромной форме генералиссимуса и портрет этого же Л. П. Берии в историческом пенсне.
Не думаю, чтобы Берия у себя на рояле держал портрет моего отца. Хотя они были знакомы.
Название моей книги похоже на бериевское. Но смысл противоположный.
Она не о моем отце, а обо мне самом. Хочу написать нестрашную книгу, о том как в стране, которая пугала весь мир и так ценила палачей, было жить сыну одного из них, уже расстрелянного.
Маму мою вызвали в КГБ, огласили приговор и дали расписаться. Она пришла, опухшая от слез, и сказала, что отцу дали десять лет без права переписки. Я не знал тогда, что это выражение — синоним расстрела.
Позже, на одном из первых допросов, следователь капитан Лысов, ученик отца, с некоторым злорадством сказал, что отца расстреляли. Мне было шестнадцать лет, и в абсурдной запальчивости я возразил:
— Нет, ему дали десять лет, без права переписки…
— Кто тебе это сказал?
— Маму вызывали в ваше управление и там сказали…
Он вынул из стола заранее приготовленную бумагу, в руки прочитать не дал и, закрывая основной текст чистым листом, с не слишком злобным ехидством показал только слова: «…к высшей мере наказания — расстрелу» и мамину подпись.
Первую треть жизни, до поступления в МГУ, я жил со своей мамой, Родос Ритой Яковлевной (в девичестве Ревекка Ратнер). Помню ее еще примужней, веселой и пригожей еврейской женщиной, смуглой брюнеткой, с хорошей, хотя уже и начинающей полнеть фигурой. На фоне теперешней моды на девушек, похожих на суповой набор, моя мама была дамой «приятной полноты». Грудь, талия, бедра. Мода на длинные ноги появилась через три поколения.
Мама была заметно выше отца.
В соответствии с социальным статусом наша семья жила в Москве в роскошной квартире, в хорошей — в Симферополе и там же — в ужасной, в которой мама и умерла.
Вот она умерла…
Тут много моей вины… Много забот, мало внимания, мало любви. Главная вина, определяющая, — я никогда не ценил маму. И сейчас вспоминаю ее не каждый месяц, и то на короткий миг, по какому-то конкретному поводу. Об отце же я думаю каждый день, иногда иступленно.
Вся моя жизнь, как в непреодолимой для меня пропасти, — в глубокой тени моего отца, его жуткой судьбы.
Арестовали его в Киеве, где он был после увольнения из КГБ на курсах связистов, полгода уже, без нас, без семьи. Да и до этого… До конца войны, так и не знаю где. Где-то вне дома. Кого пытал? Кого расстреливал? Не знаю и не стремлюсь узнать. Я ведь не историк. Я — сын.
Мне и без того с головой хватает того, что знаю. Захлебываюсь.
